Чтение онлайн

«Битва при Анакостия-Флэтс», произошедшая всего через семнадцать дней после того, как Гувер наложил непопулярное вето на законопроект Гарнера-Вагнера о помощи, ознаменовала самый низкий уровень политической удачи Гувера. В июне на съезде республиканцев он был выдвинут на второй президентский срок, но эта честь мало чего стоила. Он уже был избитым человеком. Он столкнулся с дико падающей экономикой и был сбит ею. Его сломила не «Великая депрессия», а совокупность кризисов, которые только в совокупности и только к какому-то времени в 1931 году заслужили извращенное название «Великих». К концу 1931 года он фактически снял свои идеологические перчатки и вступил в бой с кризисом — «битва на тысячу фронтов», как он назвал это позднее. Но было слишком мало и слишком поздно, особенно в политически важной области помощи. Его захлестнули события, слишком масштабные и стремительные даже для его ёмкого и проворного ума. Он проиграл. Никто не сомневался, что его поражение будет подтверждено избирателями в ноябре.

Депрессия была не единственным кризисом, разрешение которого ускользнуло от некогда прославленного гения Гувера. В далёкой Азии в ночь на 18 сентября 1931 года взрыв повредил контролируемую японцами железную дорогу в северной китайской провинции Маньчжурия. Реакция была настолько быстрой, что наводила на мысль о работе агентов-провокаторов, что японские вооруженные силы захватили провинцию. В феврале 1932 года Япония установила в Маньчжурии марионеточное правительство, которое официально признала как новое государство Маньчжоу-Го, что стало прелюдией к амбициозному плану колонизации этой территории миллионами японских поселенцев.

Эти действия стали кульминацией десятилетий японских махинаций против Китая и предвестием грядущего более масштабного конфликта. Этот инцидент также предсказал робкий курс американской дипломатии в десятилетие депрессии и выявил пагубные последствия американского отстранения от участия в Лиге Наций. Когда Гувер отказался участвовать в международном бойкоте Японии, Лига смогла сделать лишь резолюцию, осуждающую действия Токио. Эта слабая попытка вытеснить Японию из Маньчжурии в конечном итоге привела лишь к тому, что Япония вышла из Лиги, ещё больше ослабив и без того слабый инструмент поддержания международного мира. Хотя государственный секретарь Генри Л. Стимсон советовал более жесткий американский ответ, осторожный Гувер не стал вводить экономические санкции, которые могли бы спровоцировать Японию. Большинство его соотечественников не возражали против сдержанности президента. «Американскому народу нет дела до того, кто контролирует Северный Китай», — писала газета Philadelphia Record. [159] Вашингтон довольствовался провозглашением иронично названной «доктрины Стимсона» (правильнее было бы назвать её «доктриной Гувера»), согласно которой Соединенные Штаты отказывались признать Маньчжоу-Го в качестве независимого государства — но также отказывались подкрепить непризнание экономическими или военными мерами. Столкнувшись с открытой агрессией, американцы, казалось, были способны не более чем на этот робкий пергаментный протест. Япония сделала соответствующие выводы: ей нечего было бояться ни Лиги, ни охваченной депрессией Америки. Она могла безнаказанно осуществлять свои экспансионистские планы. Таким образом, в 1931 году на испещренных ветрами равнинах Маньчжурии Япония зажгла фитиль, который спустя десять лет приведет в действие атаку на Перл-Харбор.

Посетителям Белого дома президент к этому времени казался преждевременно постаревшим. Он придерживался жесткого режима: вставал в шесть и работал без перерыва почти до полуночи. Его одежда была растрепана, волосы взъерошены, глаза налиты кровью, цвет лица пепельный. Он становился все более раздражительным и хрупким. «Как бы я хотел подбодрить бедного старого президента», — писал почтенный Стимсон, старше Гувера на семь лет. [160] Никогда не приспособленный по темпераменту к ожесточению и оскорблениям на политической арене, человек от природы сдержанный и неумеренно самозащищающийся, Гувер болезненно переживал удары как слева, так и справа. Уже в 1919 году он признал, что «у меня нет… умственных способностей или манеры политика… и, прежде всего, я слишком чувствителен к политической грязи». [161] К осени 1932 года он совсем разучился участвовать в политических кампаниях. Он вышел на избирательные участки только в октябре и, казалось, вел кампанию скорее для того, чтобы оправдаться в исторической хронике, чем для того, чтобы завоевать расположение в сердцах избирателей. Всего четырьмя годами ранее он одержал одну из самых бесславных побед в истории президентских выборов. Теперь он получил ещё более серьёзное поражение, чем Эл Смит. 8 ноября 1932 года Гувер победил всего в шести штатах. Великий инженер, ещё недавно самый почитаемый американец, стал самой ненавидимой и презираемой фигурой в стране. Теперь все взоры были обращены к его преемнику, Франклину Д. Рузвельту.

ГУВЕР ПРИВНЕС в Белый дом чуткость корпоративного руководителя. Рузвельт привел с собой политиков. Гувер как президент часто поражал посетителей своими подробными знаниями и экспертным пониманием американского бизнеса. «У него был математический ум», — говорил его восхищенный секретарь Теодор Джослин. «Пусть, например, банковские чиновники придут к нему в кабинет, и он назовет количество банков в стране, перечислит их обязательства и активы, опишет тенденцию в финансовых делах и расскажет о ликвидности или её отсутствии у отдельных учреждений, и все это по памяти». [162] Рузвельт, напротив, производил впечатление на своих посетителей, прося их провести линию по карте Соединенных Штатов. Затем он называл по порядку все графства, через которые проходила линия, добавляя анекдоты о политических особенностях каждого населенного пункта. [163] Если Гувер с квакерской сдержанностью относился к привилегиям президентства, то Рузвельт смаковал их с упоением. К 1932 году Гувер носил мантию президента как рубашку, которую ему не терпелось сбросить. Рузвельт признался одному журналисту, что «ни один человек не отказывается от публичной жизни по доброй воле — ни один, кто хоть раз попробовал её на вкус». [164] Говорят, что у него не было пугающего образа президентского поста, поскольку его невозмутимое представление о президентстве состояло лишь из мысли о себе в нём.

Первым выборным постом Гувера стал пост президента. Рузвельт всю жизнь был профессиональным политиком. Он потратил годы на то, чтобы наметить свой курс на Белый дом. В значительной степени он следовал карьерному пути своего двоюродного брата Теодора Рузвельта — через законодательное собрание Нью-Йорка и должность помощника министра военно-морского флота к губернаторскому креслу в Олбани. В 1920 году он был кандидатом в вицепрезиденты от проигравшей Демократической партии.

В следующем году, отдыхая в летнем поместье своей семьи на острове Кампобелло в канадской провинции Нью-Брансуик, он заболел полиомиелитом. Ему было тридцать девять лет. Он больше никогда не сможет стоять без тяжелых стальных скоб на ногах. Благодаря изнурительным усилиям и огромной силе воли он в конце концов научился «ходить» несколько шагов — странное шарканье, при котором, опираясь на сильную руку товарища, он выкидывал то одно, то другое бедро, чтобы продвинуть вперёд свои закованные в стальные скобы ноги. Его инвалидность не была секретом, но он старался скрыть её степень. Он никогда не позволял фотографировать себя в инвалидном кресле или на руках.

Длительная борьба Рузвельта с болезнью изменила его как дух, так и тело. Атлетически сложенный и стройный в молодости, теперь он был вынужден вести сидячий образ жизни, и верхняя часть его тела уплотнилась. У него появился, как у многих параплегиков, борцовский торс и большие, мускулистые руки. Его бицепсы, с удовольствием рассказывал он посетителям, были больше, чем у знаменитого боксера Джека Демпси. Как и многие другие инвалиды, он развил в себе талант отрицания, своего рода волевой оптимизм, который не позволял зацикливаться на жизненных трудностях. Иногда этот талант способствовал его склонности к двуличию, как, например, в случае с продолжающейся любовной связью с Люси Мерсер, даже после того, как в 1918 году он сообщил жене, что их отношения прекращены. В других случаях он наделял себя аурой сияющей неукротимости, придавая убежденность и авторитет тому, что в устах других людей могло бы показаться банальной банальностью, например, «все, чего мы должны бояться, — это сам страх». Многие знакомые Рузвельта также считали, что его мрачное общение с параличом дало этому неглупому, надменному юноше драгоценный дар целеустремленной мужественности.

Болезнь Рузвельта также дала ему, как это ни парадоксально, политические возможности. Продержав его в состоянии покоя и выздоровления в течение многих лет, она сделала его единственным демократом с национальной репутацией, который не пострадал от раздирающих междоусобных битв и сокрушительных поражений его партии на выборах в 1920-х годах. Он даже обратил вынужденное безделье своего выздоровления себе на пользу. Работая в небольшом офисе в семейном доме в Гайд-парке (Нью-Йорк), он вел обширную переписку, большая часть которой отправлялась за его поддельной подписью на фабрику писем, управляемую его проницательным и верным оперативником, воронкоглазым, шишковатым, хрипящим гомункулусом по имени Луис МакГенри Хоу. Элеонора Рузвельт, тем временем, стала его публичным суррогатом, путешествуя вместо мужа и выступая от его имени.

Не в меньшей степени, чем для Франклина, его болезнь стала поворотным моментом и для Элеоноры. Горе было ей не чуждо. Её мать умерла, когда Элеоноре было всего восемь лет. Ещё через два года ушли из жизни её младший брат и отец. Оставшийся в живых брат, как и их отец, был хроническим алкоголиком, как и несколько её дядей. Против угрозы их пьяных ночных вылазок дверь спальни юной Элеоноры была заперта на тройной замок. После 1918 года тупая боль от предательства мужа не покидала её. Её страдания неизмеримо усилились в 1921 году, когда брак, который она согласилась сохранить, несмотря на неверность Франклина, стал ещё более тяжелым из-за его болезни полиомиелитом. И все же, несмотря на все эти тяготы, мало что в её жизни до этого момента отличало её от самодовольной и благодушной толпы богатых светских львиц, в которой она родилась. Во время медового месяца в Европе в 1905 году она совершенно не смогла ответить на простой вопрос об устройстве американского правительства. Её мало интересовали дебаты о женском избирательном праве, которые достигли кульминации в 1920 году с принятием девятнадцатой поправки. Она жила в благодушной атмосфере роскошных домов, пышных развлечений и заграничных путешествий. Её взгляды были глубоко конвенциональными, а её переписка изобиловала примерами того, что биограф называет «развязным, классово обусловленным высокомерием и вопиющим расизмом». [165]

Однако с началом болезни Франклина Элеонора сбросила с себя куколку обычной светской матроны и стала независимой женщиной и общественным деятелем. Она нашла работу, став учительницей в школе Тодхантер в Нью-Йорке. Она выступала с речами и писала статьи для журналов. Она отстаивала права женщин и выступала против расовой сегрегации на Юге. Она возглавляла комитет по женской платформе на национальном съезде демократов в 1924 году. И все это время она неустанно работала, чтобы сохранить политическую карьеру своего мужа.

В 1920-х годах Демократическая партия по-прежнему была сильно расколота между городским северо-восточным влажно-католическим крылом и сельским южно-западным сухо-протестантским крылом. Ни одна из фракций не могла получить большинство голосов избирателей в целом, но каждая обладала достаточной властью, чтобы сорвать устремления другой и тем самым помешать партии одержать победу на президентских выборах. Отказ в номинации Уильяму Гиббсу МакАду в 1924 году продемонстрировал внутрипартийное право вето городского крыла; отказ многих южных демократов от кандидатуры католика из Нью-Йорка Эла Смита в 1928 году подчеркнул право электорального вето сельского крыла. Последовавшие одна за другой электоральные катастрофы демократов в 1920, 1924 и 1928 годах наглядно продемонстрировали слабости демократов и подчеркнули необходимость как-то примирить два их крыла, если они хотят когда-нибудь выиграть президентское кресло.