Чтение онлайн

Федеральный проект писателей, четвертый и самый известный в квартете художественных программ WPA, известных под общим названием Federal One, привлек писателей к работе над серией «Американский путеводитель» — чрезвычайно популярным набором путеводителей по каждому из штатов, крупным городам и межштатным автомагистралям. Путеводители WPA, писал критик Альфред Казин, «вылились в необыкновенный современный эпос… Дорога за дорогой, город за городом, под аллювием индустриальной культуры двадцатого века», путеводители отразили внезапно обострившийся в эпоху депрессии голод по знанию «всего американского прошлого, потребность дать… Америке „Нового курса“ фундамент в американском наследии». [447] Исследователи проекта «Писатели» также брали интервью у бывших рабов и записывали их угасающие воспоминания в пронзительных рассказах, которые ярко сохраняли человеческое лицо этого своеобразного института. Фольклористы, финансируемые из федерального бюджета, записывали мрачные истории жизни чернокожих издольщиков и аппалачских ворчунов и опубликовали многие из них в замечательном сборнике воспоминаний «Это наши жизни» в 1939 году.

Художественное и литературное излияние годов Депрессии, в значительной степени поддерживаемое Федерацией Один, представляло собой то, что Казин вскоре назовет «одним из самых замечательных явлений эпохи кризиса… Какую бы форму ни принимала эта литература — путеводители WPA по штатам и дорогам… полусентиментальный, полукоммерческий новый фольклор…; бесконечная документация о лишённых собственности людях в американской жизни — она свидетельствовала о необычайном национальном самоанализе… Никогда ещё нация не казалась такой голодной до новостей о себе». [448] Американцы хотели, чтобы новости были прямыми, не приправленными искусством вымысла, а подавались в документальных репортажах и, особенно, в неопосредованных образах фотографии и кино. (Журнал Life, полностью посвященный фоторепортажам, ознаменовал рост популярности этого средства массовой информации своим первым появлением в 1936 году). В ошеломляющем параде книг, как словесных, так и фотографических, американцы увидели многоликую страну, как никогда прежде: не только в рабских рассказах WPA и в книге These Are Our Lives, но и в портретах фермеров-арендаторов Уокера Эванса и Джеймса Эйджи в Let Us Now Praise Famous Men и Эрскина Колдуэлла и Маргарет Борк-Уайт в You Have Seen Their Faces; в книге Доротеи Ланж и Пола С. Тейлор в саге «Чаша пыли», «Американский исход»; в приземленных социальных репортажах Эдмунда Уилсона «Американский переполох» и Луиса Адамика «Моя Америка»; в простом перечислении географических названий и суровых образах прерий, рек и лесов в фильмах Паре Лоренца «Плуг, разбивший равнину» и «Река».

Большая часть этого художественного комментария была открыто критична по отношению к Америке, которую она открывала. Но Казин и другие заметили в ней и кое-что ещё — её постоянный подтекст патриотического национализма, её «силу утверждения», её стремление «любить то, что она знала». [449] Как будто американский народ в тот самый момент, когда ему предстояло осуществить больше социальных, политических и экономических инноваций, чем когда-либо в своей истории, почувствовал потребность бросить долгий и нежный взгляд на своё прошлое, прежде чем распрощаться с большей его частью, потребность инвентаризировать, кем они были и как они жили, сопоставить свою страну и свою культуру, чтобы измерить расстояние, пройденное в будущее, которое обещал Франклин Рузвельт.

ЕСЛИ БЫ РУЗВЕЛЬТ добился своего, «Большой счет» был бы ещё больше. Он рассматривал его как часть единого комплексного плана по обеспечению нынешней помощи, будущей стабильности и постоянной безопасности. Хотя Рузвельт разработал свою сложную схему с бесконечно большей финансовой точностью, чем доктор Фрэнсис Таунсенд, большая часть рассуждений президента о безопасности — то, что вскоре станет называться «социальным обеспечением», — основывалась на предпосылке, мало отличающейся от предпосылки врача из Лонг-Бич: чрезмерная конкуренция на рынках труда снижает заработную плату, распространяет страдания, а не доходы, сужает совокупную покупательную способность экономики и создает особые трудности для пожилых людей. Как и Таунсенд, Рузвельт был полон решимости найти способ «избавиться от излишков рабочей силы», в особенности от тех, кто старше шестидесяти пяти лет. По мнению президента, федеральное правительство должно было обеспечить немедленную помощь трудоспособным работникам, став работодателем последней инстанции, даже при возвращении традиционных функций социального обеспечения штатам. Страхование от безработицы смягчило бы ущерб от будущих экономических спадов, поддержав как уровень жизни отдельных работников, так и общую потребительскую способность экономики. И самое главное, на длительный период времени конкуренция в сфере оплаты труда будет снижена, чистая покупательная способность стабилизирована, а пожилые люди будут защищены за счет полного исключения пожилых работников из состава рабочей силы с помощью системы гарантированных государством пенсий по старости. «Если бы лекарство доктора Таунсенда было хорошим средством, — насмехался авторитетный колумнист Уолтер Липпманн, — то чем больше людей страна могла бы найти для поддержания безделья, тем лучше ей было бы». [450] Тем не менее, одна из версий этой, на первый взгляд, нелепой идеи действительно лежала в основе мышления Рузвельта. Гуманитарные соображения, несомненно, выступали против труда стариков не меньше, чем против детского труда. Но изъятие из рабочей силы как молодых, так и пожилых людей имело и холодную экономическую логику. В депрессивной Америке продуктивной работы хватало только на многих, рассуждал президент. Принудительный простой одних был ценой обеспечения прожиточного минимума для других.

Таков был грандиозный замысел Рузвельта. Он рассматривал все три элемента — облегчение труда, страхование от безработицы и пенсии по старости — как части единого целого, комплексной стратегии, призванной вывести страну на путь к устойчивой экономической и социальной стабильности. Но по совету помощников, обеспокоенных эффективностью законодательства, а также конституционными проблемами, он разделил многокомпонентный пакет на две части. Закон об ассигнованиях на чрезвычайную помощь касался только самых насущных целей. Большинству порожденных им агентств суждено было просуществовать не более десяти лет. Более долгосрочные функции грандиозного замысла Рузвельта — страхование по безработице и пенсии по старости — были включены в отдельный законодательный акт, ставший знаковой мерой, наследие которой сохранилось и изменило структуру американской жизни: Закон о социальном обеспечении.

Ни одна другая мера «Нового курса» не имела более серьёзных последствий и не олицетворяла собой сам смысл «Нового курса». Ни одна другая мера не раскрыла более полно запутанный клубок человеческих потребностей, экономических расчетов, идеалистических представлений, политического давления, партийных маневров, актуарных прогнозов и конституционных ограничений, из которых Рузвельт был вынужден сплести свою программу реформ. Мучительно продевая каждую из этих нитей через иголку законодательного процесса, Рузвельт начал с Закона о социальном обеспечении вязать ткань современного государства всеобщего благосостояния. В конечном итоге это будет своеобразная одежда, которая могла быть создана только в Америке и, возможно, только в условиях эпохи депрессии. [451]

Никто лучше министра труда Фрэнсис Перкинс не знал необычных возможностей того места и времени. В середине 1934 года президент поручил ей возглавить комитет кабинета министров по подготовке закона о социальном обеспечении для представления в Конгресс. (В его состав также входили министр финансов Генри Моргентау, генеральный прокурор Гомер Каммингс, министр сельского хозяйства Генри Уоллес и администратор службы помощи Гарри Хопкинс). «Настало время, прежде всего, — писал Перкинс, — прозорливо отнестись к будущим проблемам безработицы и незащищенной старости». Президент разделял это чувство срочности и возможности. Сейчас настало время, сказал он Перкинсу в 1934 году, когда «мы должны начать, иначе это никогда не начнётся». [452]

Перкинс привнесла в свою работу здравый практицизм своих предков из Новой Англии, иногда покровительственное сострадание среды социальных работников, в которой она в молодости работала в Халл-Хаусе Джейн Аддамс, и большой фонд политических ноу-хау, накопленный за время её карьеры в качестве рабочего лоббиста и промышленного комиссара в Нью-Йорке. В своей фирменной фетровой шляпе с трикорогом, с овальным лицом, подчеркнутым тем, что один из руководителей профсоюзов назвал её «глазами василиска», Перкинс превратилась из романтичной выпускницы Маунт-Холиока, которая пыталась продавать истории о настоящей любви в целлюлозные журналы, в зрелую, смертельно серьёзную борцунью за обездоленных. Простая в общении, просто одетая и обезоруживающе прямая, она, по мнению некоторых, обладала скорее серьезностью, чем остроумием. Её часто свинцовая болтовня на заседаниях кабинета раздражала не одного из её коллег-мужчин. Один женоненавистник назвал её «бесцветной женщиной, которая говорит так, будто проглотила пресс-релиз». Другой ещё более необоснованно обвинил её в том, что она носит платья, «разработанные в Бюро стандартов». [453]

«Мадам Секретарь», — предпочитала называть себя Перкинс, гордясь своим статусом первой женщины-члена кабинета министров. Своим положением она была обязана не только долгому содружеству с Элом Смитом и Франклином Рузвельтом в борьбе за реформы в Нью-Йорке, но и растущему влиянию организованной женской фракции в Демократической партии. Возглавляемая Мэри «Молли» Дьюсон, главой женского отдела партии, эта группа успешно лоббировала назначение Перкинс после избрания Рузвельта в 1932 году. Как и Дьюсон, и другие прогрессивные реформаторы её поколения, особенно женщины, Перкинс глубоко переживала пожар 1911 года в нью-йоркской компании Triangle Shirtwaist Company, когда 146 работниц сгорели в горящей фабрике, аварийные выходы которой были закрыты на болты. Она руководила расследованием этой трагедии, проведенным Комиссией штата по фабрикам, в результате которого было принято законодательство, обязывающее обеспечивать безопасность и защиту рабочих мест, особенно женщин. Пожар в Треугольнике и его последствия придали мощный импульс прогрессивному движению за государственный контроль над промышленностью, а его уроки впечатались в сознание многих «новых курсовиков». (Франклин Рузвельт прямо упомянул об этом на пресс-конференции 3 мая 1935 года, объясняя необходимость регулирования промышленности; Роберт Вагнер мог вспомнить мельчайшие подробности трагедии в Треугольнике четверть века спустя). Безусловно, эпизод с пожаром в Треугольнике сформировал подход Фрэнсис Перкинс к подобным вопросам на всю жизнь. Он укрепил её убежденность в том, что многие работодатели, предоставленные сами себе, не могут рассчитывать на честные отношения со своими работниками. Он также укрепил её веру в то, что просвещенные реформаторы из среднего класса могут сделать для рабочего класса больше и лучше с помощью мудрого законодательства, чем рабочие могут сделать для себя с помощью профсоюзной организации, и сделать это более эффективно, без неприятных промышленных конфликтов и затяжных социальных потрясений.

Аналогичный расчет на упреждение заставил Отто фон Бисмарка провести законы об обязательном социальном страховании через германский рейхстаг в 1880-х годах и побудил правящие партии многих других европейских стран последовать этому примеру в последующие полвека. Но вплоть до 1930-х годов в индивидуалистических и свободолюбивых Соединенных Штатах Америки ни одно из сопоставимых движений не получило достаточной поддержки ни со стороны правителей, ни со стороны реформаторов. Тем временем американское рабочее движение, возглавляемое упрямым Сэмюэлем Гомперсом, с его глубокой антипатией к тому, чтобы полагаться на правительство в чем-либо, кроме защиты права рабочих на организацию, выступило против таких планов. Даже после смерти Гомперса в 1924 году, вплоть до 1932 года, его Американская федерация труда отвергала всеобъемлющее законодательство о помощи трудящимся классам и продолжала настаивать на том, чтобы выторговывать льготы по частям, от профсоюза к профсоюзу и от магазина к магазину. В результате Соединенные Штаты, практически одни среди современных индустриальных стран, столкнулись с Депрессией, не имея никакой национальной системы, которая компенсировала бы потери в зарплате из-за безработицы или обеспечивала бы пожилых людей. Только в одном американском штате, Висконсине, существовала финансируемая государством программа страхования от безработицы, и она была создана только в 1932 году, а её реализация затянулась до 1934 года. Что касается пенсий, то к началу депрессии в более чем дюжине штатов были приняты законы о страховании по старости, но они были так ужасно недофинансированы, что, по одной из оценок, в 1929 году только около двенадцати сотен неимущих пожилых людей страны получили выплаты из государственных планов, и их чеки составили всего 222 000 долларов за год, менее двухсот долларов на каждого получателя. Многие военные ветераны и федеральные государственные служащие, а также государственные служащие, такие как полицейские, пожарные и учителя, были охвачены пенсионным обеспечением, как и около 15 процентов работников частной промышленности. Однако Депрессия сильно подорвала способность муниципалитетов и корпораций выполнять пенсионные обязательства даже перед теми немногими счастливчиками. Многие частные пенсионные планы просто закрылись в годы после кризиса. Другие резко сократили выплаты. [454]

Для подавляющего большинства рабочих, не имевших никакого пенсионного обеспечения, сама мысль о выходе на пенсию была немыслима. Большинство пожилых рабочих трудились до упаду или увольнения, а затем бросались либо на милость своих семей, либо на явно менее нежные милости местного агентства социального обеспечения. Десятки тысяч пожилых людей провели свои последние дни в 1920-х годах в почти тринадцати сотнях городских и окружных «домов престарелых». Из 8 процентов населения, которым в 1935 году было больше шестидесяти пяти лет — доля, которая с начала века более чем удвоилась, а к концу столетия возрастет до 12 процентов, — почти половина находилась на том или ином пособии. По мере того как диетические и медицинские усовершенствования неуклонно удлиняли продолжительность жизни и увеличивали когорту пожилых людей, эта проблема могла только усугубляться.