Чтение онлайн

Диатриба — это одно. Деньги — другое. Вскоре Рузвельт стал настаивать на дальнейшей налоговой реформе, вновь залечивая раны, нанесенные его «налогом на богатство» 1935 года. 3 марта 1936 года он направил Конгрессу дополнительное бюджетное послание с просьбой ввести налог на нераспределенную корпоративную прибыль. На этот раз потребности правительства в доходах были достаточно реальными. Ликвидация Верховным судом ААА лишила казну около 500 миллионов долларов ожидаемых налоговых поступлений. А в конце января Конгресс, преодолев вето Рузвельта, принял давно откладывавшийся «законопроект о бонусах», предусматривавший выплаты ветеранам Первой мировой войны в размере почти 2 миллиардов долларов в 1936 году, а не в 1945 м. Бонусная выплата предусматривала требование о выплате 120 миллионов долларов в каждый из последующих девяти лет для обслуживания долга, возникшего для единовременной выплаты ветеранам. Однако, решив собрать необходимые средства за счет налогообложения нераспределенной корпоративной прибыли, Рузвельт угрожал запустить руку правительства в самые глубины частного бизнеса. Сторонники этой схемы утверждали, что налог на нераспределенную прибыль создаст стимулы для распределения прибыли в виде повышения заработной платы или дивидендов, стимулируя тем самым потребление. Налог также хорошо вписывался в точку зрения, высказанную Тагвеллом в 1933 году в книге «Промышленная дисциплина и государственное искусство»: нераспределенная прибыль корпораций была одним из механизмов, с помощью которого руководители промышленных предприятий освобождались от дисциплины денежных рынков и финансировали неудачные инвестиционные решения или строили избыточные промышленные объекты, усугубляя тем самым структурную проблему избыточных промышленных мощностей. Противники налога утверждали, что налог ограничит способность менеджмента откладывать деньги на чёрный день, поработит бизнесменов перед банкирами и, что самое важное, затруднит планирование менеджерами расширения производства, способствующего экономическому росту. Бизнес ненавидел налог на нераспределенную корпоративную прибыль. В итоге Конгресс прислушался к критикам и значительно смягчил первоначальное предложение Рузвельта, установив ставку налога от 7 до 27 процентов и в значительной степени освободив от него малые предприятия. Но окончательный закон все же установил принцип, согласно которому нераспределенная прибыль может облагаться налогом. В залах заседаний корпораций от Уолл-стрит до Золотых ворот усилились страх и ненависть к Рузвельту.

Впереди было ещё много интересного. 27 июня 1936 года Рузвельт принял президентскую номинацию от Демократической партии в памятной речи, которая транслировалась на всю страну с филадельфийского поля Франклина. [486] «Филадельфия — хороший город для написания американской истории», — начал он и продолжил сравнивать борьбу патриотов против политического самодержавия в 1776 году с его собственной борьбой против «экономических роялистов» 160 лет спустя. «Нужные люди — несвободные люди», — провозгласил он и заявил, что экономическое неравенство делает бессмысленным политическое равенство. До «Нового курса», обвинял он, «небольшая группа людей сосредоточила в своих руках почти полный контроль над чужой собственностью, чужими деньгами, чужим трудом — чужими жизнями. Для слишком многих из нас жизнь перестала быть свободной; свобода перестала быть реальной; люди больше не могли стремиться к счастью».

«Против подобной экономической тирании, — продолжал Рузвельт, — американский гражданин может апеллировать только к организованной силе правительства». Затем, в лирической речи, которая ещё долго будет звучать в американском политическом ораторском искусстве, он сказал:

Для Моули это было слишком. За ужином с Рузвельтом в семейной столовой Белого дома за три дня до филадельфийской речи Моули предложил президенту взять примирительный тон в своём предстоящем обращении, что вызвало ожесточенную перепалку между двумя мужчинами. Рузвельт высмеял Моули за его «новых, богатых друзей». Моули ответил с жаром, и Рузвельт стал огрызаться. «В первый и единственный раз в жизни я увидел, как президент забыл о себе как о джентльмене», — вспоминал один из гостей ужина. «Мы все чувствовали себя неловко… Это было тяжелое испытание для всех нас, и мы почувствовали облегчение, когда ужин наконец закончился». [488]

Дружба Моули с президентом фактически закончилась в тот же вечер. Другие бывшие союзники уже расстались с Рузвельтом. Эл Смит заявил на банкете Лиги свободы в вашингтонском отеле Mayflower в январе 1936 года, что он, вероятно, «уйдёт на прогулку» во время ноябрьских выборов. Он сравнил «Новых курсовиков» с Марксом и Лениным, а также с Норманом Томасом. Он обвинил Рузвельта в том, что тот передал правительство в руки мечтательных профессоров и кровожадных социальных работников. «Кто такой Икес?» — спрашивал он. «Кто такой Уоллес? Кто такой Хопкинс, и, во имя всего святого и доброго, кто такой Тагвелл и откуда он взялся?» [489]

Не обращая внимания на это нападение со стороны своего старого политического товарища, Рузвельт усилил натиск. Когда республиканцы выдвинули кандидатом в президенты скромного и добродушного губернатора Канзаса Альфа Лэндона, которого называли «канзасским Кулиджем», а на самом деле он был умеренно либеральным наследником старой традиции «Булл Мус», Рузвельт в основном проигнорировал его. Особенно он игнорировал обещание республиканской платформы «использовать налоговую власть для увеличения доходов, а не для карательных или политических целей». Вместо этого он вел кампанию против «жадности» и «автократии». Деловые круги ответили огнём. Они привели Рузвельта в холодную ярость в конце президентской кампании, когда некоторые работодатели распространили среди зарплатных чеков сообщения о том, что новая система социального обеспечения потребует от всех участников носить на шее идентификационные жетоны из нержавеющей стали и что «нет никаких гарантий», что работники когда-нибудь увидят, как их налоговые отчисления с зарплаты, которые должны были начаться 1 января 1937 года, вернутся к ним в качестве пенсий по старости. Разгневанный, Рузвельт начал сравнивать себя с Эндрю Джексоном, президентом, который первым продемонстрировал политическую силу популистского стиля. «Абсолютно верно», — сказал Рузвельт, — что противники Джексона «представляли те же социальные взгляды и те же элементы населения, что и наши». [490]

Завершив свою президентскую кампанию длинной речью по Северо-Востоку, особенно по промышленным районам Пенсильвании, Новой Англии и Нью-Йорка, Рузвельт довел свой политический джихад до кульминации в нью-йоркском Мэдисон-сквер-гардене вечером 31 октября 1936 года. Наклонившись к микрофону после бурной тринадцатиминутной овации, Рузвельт обвинил своих «старых врагов»: спонсоров и бенефициаров «деловой и финансовой монополии, спекуляции, безрассудного банковского дела, классового антагонизма, наживы на войне» — короче говоря, «организованные деньги». Голосом, который даже сочувствующий историк называет «жестким, почти мстительным», Рузвельт продолжал: «Никогда ещё за всю нашу историю эти силы не были так едины против одного кандидата, как сегодня. Они единодушны в своей ненависти ко мне, и я приветствую их ненависть». Толпа взорвалась. «Я хотел бы сказать о своей первой администрации, — продолжал Рузвельт, — что в ней силы эгоизма и жажды власти встретили свой отпор. Я хотел бы, чтобы об этом сказали…» Толпа взорвалась от нетерпения. «Подождите! Я хочу, чтобы о моей второй Администрации сказали, что в ней эти силы встретились со своим хозяином». На полу арены начался бедлам, когда пристрастная публика разразилась одобрительным рёвом. Но зрелище в Мэдисон Сквер Гарден обеспокоило и других наблюдателей за президентской кампанией. «Вдумчивые граждане, — размышлял Моули, — были ошеломлены жестокостью, напыщенностью, голой демагогией этих предложений. Никто из тех, кто просто прочитал их, не может даже наполовину понять смысл, переданный каденциями голоса, который их произнёс… Я начал задаваться вопросом, — размышлял Моули, — не начал ли он считать, что доказательством достоинств той или иной меры является степень её оскорбления деловыми кругами». [491]

Почему Рузвельт это сделал? — спросил себя Моули. Почему в 1935 и 1936 годах президент из кожи вон лез, чтобы разозлить бизнесменов? Почему он отверг совет Роя Говарда о том, что «не может быть настоящего восстановления экономики, пока страхи бизнеса не будут развеяны», и вместо этого стал настойчиво провоцировать бизнес и усиливать его тревогу? Эти вопросы не имеют простых ответов, если, подобно Моули и Говарду, исходить из того, что восстановление экономики было главным приоритетом Рузвельта. Но если признать, что прочные социальные реформы и долговременная политическая перестройка были, по крайней мере, одинаково важными пунктами в повестке дня Рузвельта, то часть загадки снимается. В политическом плане Рузвельт мало что терял от отчуждения правых в 1936 году. Реформы 1935 года уже отдалили многих консерваторов от «Нового курса». Опрос Гэллапа в 1936 году показал, что, хотя 53 процента потенциальных избирателей выступали за переизбрание Рузвельта, только 31 процент из тех, кто был внесен в список «Кто есть кто», что является справедливым показателем недовольства среди высших слоев общества. Реальная опасность заключалась в том, что Рузвельту не удастся сдержать и направить в нужное русло неспокойные силы, кипевшие слева от него. Там, в иммигрантских кварталах дымящих городов, омываемых голосом радиопристава, и в захудалых сельских районах, где фермеры-одиночки будоражили мечту «Каждый человек — король», были зачатки постоянного демократического политического большинства, которое защитит «Новый курс» и, возможно, даже расширит его, или бесконечных волнений, которые сделают невозможным ответственное управление ни для Рузвельта, ни для кого-либо другого. [492]

Не последнюю роль в беспокойстве Рузвельта играла партия Союза, созданная в июне 1936 года таунсендитами, отцом Кофлином и самозваным преемником убитого Хьюи Лонга, бывшим проповедником «Учеников Христа» и организатором клубов Лонга «Разделим наше богатство» Джеральдом Л. К. Смитом. Как оратор Смит затмил даже самого легендарного Лонга. Высокий, красивый и энергичный, Смит, по словам Г. Л. Менкена, был «самым дерзким и отвратительным, самым громким и похотливым, самым смертоносным и проклятым оратором, которого когда-либо слышали на этой или любой другой земле… чемпионом всех эпох по отсасыванию сисек». Он завораживал аудиторию своими призывами «срывать эти огромные кучи золота, пока не появится настоящая работа, не маленькая работа для старой свиноматки, черноглазой горошины, а настоящие деньги, бифштекс с подливкой, Chevrolet, Ford в гараже, новый костюм, Томас Джефферсон, Иисус Христос, красная, белая и синяя работа для каждого человека». Свои политические митинги он обычно завершал молитвой: «Подними нас из этой нищеты, Господи, из этой бедности, подними нас, стоящих здесь в рабстве сегодня вечером… Из земли рабства в землю молока и меда, где каждый человек — король, но никто не носит корону. Аминь». Когда партия Союза выдвинула на пост президента конгрессмена от Северной Дакоты Уильяма Лемке, Кофлин заявил, что обеспечит Лемке не менее девяти миллионов голосов или прекратит вещание. Никто не воспринял это заявление всерьез, но в некоторых штатах, предупреждали демократы, партия Союза может набрать до 20% голосов ирландцев-католиков, что достаточно, чтобы подорвать политическую силу рабочего класса, от которого зависело переизбрание Рузвельта. [493]

Чтобы привязать к себе потенциально взрывоопасных левых и уменьшить их способность к радикальным действиям, риторические нападки на бизнес были дешевой платой. Для борьбы с «сумасбродными идеями», — сказал Рузвельт репортеру во время дебатов о «налоге на богатство» в 1935 году, — «возможно, придётся бросить на съедение волкам сорок шесть человек, которые, по имеющимся данным, имеют доход свыше одного миллиона долларов в год. Этого можно добиться путем налогообложения». Но на самом деле налоговые предложения Рузвельта были скорее блефом, чем дубинкой. В действительности весь антипредпринимательский «радикализм» Рузвельта в 1936 году был тщательно срежиссированным политическим спектаклем, атакой не на саму капиталистическую систему, а на нескольких высокопоставленных капиталистов. Возможно, это была классовая война, как кричали критики Рузвельта, но это была лишь словесная война. Язвительные обвинения Рузвельта в адрес бизнеса в ходе кампании 1936 года не столько добавляли оскорбление к оскорблению, сколько заменяли оскорбление на оскорбление. [494]

Выступление Рузвельта, возможно, и обошлось невысокой политической ценой, но оно потребовало высокой цены другого рода. Бывший «мозгоправ» Адольф Берл оценил эту цену в психологических терминах как «разрушенную мораль» в деловом сообществе, но Берл также признал, что состояние деловой морали — то, что Гувер называл «уверенностью» бизнеса — имело тяжелые последствия для восстановления экономики. «В отсутствие крупной государственной программы собственности», — размышлял Берл, — не было «класса или группы, к которым мы могли бы обратиться за экономическим лидерством». [495] И все же на данный момент Рузвельт, казалось, был готов ослабить свои усилия по восстановлению экономики, чтобы закрепить свои политические успехи.