Чтение онлайн

Офицеры дипломатической службы были «дебютантами, мертвыми от до шеи». Герберт Гувер был «величайшим государственным социалистом в истории». Франклин Рузвельт был «коммунистом». Маккормик, по словам британского посла в Вашингтоне, был «упрямым, тугодумным и воинственным». Он был также чрезвычайно влиятелен. Выступая в Чикаго, Рузвельт, очевидно, ублажал льва-изоляциониста в его логове. [670]

«Эпидемия мирового беззакония распространяется», — объявил президент, что выглядело как искренний вызов замкнутым предрассудкам его враждебно настроенных слушателей из Чикаголенда. «Когда начинается эпидемия физической болезни, общество одобряет и присоединяется к карантину больных, чтобы защитить здоровье общества от распространения болезни… Война — это зараза, объявленная или необъявленная», — сказал он, явно имея в виду китайско-японский конфликт. «От неё не спастись, — предупредил он свою, вероятно, скептически настроенную аудиторию, — простой изоляцией или нейтралитетом… Необходимо прилагать позитивные усилия для сохранения мира». [671]

«Карантинная речь», казалось, бросала перчатку изоляционистам и предвещала президентский крестовый поход с целью просвещения американской общественности о необходимости международного участия. Что могли означать слова Рузвельта, кроме обещания американской поддержки согласованного плана действий против Японии? Министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден, который, как и Уинстон Черчилль впоследствии, сделал англо-американское сотрудничество высшей целью британской политики, потребовал от Вашингтона «точной интерпретации» высказываний Рузвельта. Какие «позитивные начинания» имел в виду президент? Иден хотел знать, какой будет американская позиция на встрече девяти держав, которая вскоре должна состояться в Брюсселе для обсуждения азиатского кризиса? Иден советовал, что эффективной будет только политика активной помощи Китаю в сочетании с экономическим давлением на Японию. Так ли это было задумано Рузвельтом?

Рузвельт передал свой ответ через своего эмиссара на переговорах в Брюсселе Нормана Дэвиса. Передайте британцам, что «в Соединенных Штатах существует такая вещь, как общественное мнение», — проинструктировал Дэвиса президент. Он не мог позволить себе, продолжал Рузвельт, «чтобы в общественном мнении дома его сделали хвостом для британского воздушного змея». В Лондоне газета «Таймс» отметила, что в конечном итоге «мистер Рузвельт определял отношение, а не программу». Это описание оказалось пророческим. Брюссельская конференция, созванная, была отложена в ноябре без последствий. Последний разумный шанс урегулировать китайско-японскую войну совместными международными действиями был упущен. Американцы, как едко заметила сестра Невилла Чемберлена, были «едва ли тем народом, с которым можно пойти стрелять в тигра». [672]

«Это ужасно, — якобы сказал Рузвельт по поводу того, что его речь в Чикаго не смогла повлиять на мнение изоляционистов, — оглянуться через плечо, когда пытаешься вести за собой, и никого не обнаружить». Но лидерство Рузвельта в данном случае не было ни доблестным, ни последовательным. Хотя он решил бросить вызов Маккормику и изоляционистам в их центральном районе Среднего Запада, он не проявил готовности к длительной конфронтации с ними, которая могла бы изменить курс американской внешней политики. В самом деле, он едва дождался реакции на своё выступление в Чикаго, прежде чем начал отступать. Всего через день после карантинной речи репортеры спросили Рузвельта, не хочет ли он усилить свои высказывания. Нет, — простодушно ответил Рузвельт. Репортеры продолжили: Нет ли противоречий между тем, что он предлагает, и Законом о нейтралитете? Нет, — ответил Рузвельт. Подразумевает ли его речь экономические санкции против Японии? Нет, — настаивал Рузвельт. «Послушайте, — сказал он, — „санкции“ — это ужасное слово. Они не в ходу». Если не санкции, то какой программы может придерживаться администрация? «Мы ищем программу», — объяснил Рузвельт изумленным журналистам. «Возможно, это будет более твёрдый нейтралитет». [673]

Европейские лидеры, особенно в Великобритании, тем временем оглядывались через плечо и задавались вопросом, где же Рузвельт. Неспособность американского президента выполнить карантинную речь особенно сильно повлияла на Невилла Чемберлена, отчаянно искавшего свою собственную программу борьбы с диктаторами. Британии нужны были партнеры, чтобы эффективно противостоять агрессорам. С американцами надежное партнерство не представлялось возможным. «Главный урок, который можно извлечь» из неудачной Брюссельской конференции, — сказал Чемберлен своему кабинету в день закрытия конференции, — «это трудность обеспечения эффективного сотрудничества со стороны Соединенных Штатов Америки».

Эти события конца 1937 года стали фоном для того, как в январе 1938 года Чемберлен принял план Рузвельта по проведению международной мирной конференции — эпизод, который вызвал горячие споры на сайте в то время и остается спорным с тех пор. Президент предложил пригласить в Вашингтон представителей ряда малых государств — Швеции, Нидерландов, Бельгии, Швейцарии, Венгрии, Югославии, Турции и трех латиноамериканских стран, которые будут определены, — для обсуждения правил международного поведения, сокращения вооружений, доступа к сырью, а также прав и обязанностей нейтралов. Придя к такому согласию, эти государства затем огласят свои выводы другим странам. Что, поинтересовался президент, думает об этом предложении британское правительство?

Чемберлен, не без оснований, инстинктивно посчитал этот план «довольно абсурдным… фантастическим и способным вызвать насмешки Германии и Италии». Вряд ли помогло то, что Рузвельт сопроводил свой запрос напоминанием о том, что Соединенные Штаты по-прежнему придерживаются своей «традиционной политики свободы от политического вмешательства».

Несмотря на скептицизм Чемберлена, британский кабинет министров в середине января собрался на несколько срочных заседаний, чтобы рассмотреть идею Рузвельта. Атмосфера в Уайтхолле была напряженной, поскольку американское предложение обостряло уже идущие напряженные политические дебаты. В декабре Чемберлен получил от своих начальников штабов секретный доклад, в котором подчеркивалось, что в свете военной неподготовленности Британии необходимо предпринять «любые политические или международные действия, которые могут быть предприняты, чтобы уменьшить число наших потенциальных врагов и заручиться поддержкой потенциальных союзников». Но в глазах Чемберлена то, что вожди описывали как двухстороннюю стратегию — раскол германо-итало-японского альянса и поиск новых союзников, — на практике сводилось к мучительному выбору: оторвать одного из противников от других путем разумных уступок или обеспечить себе надежного союзника, а именно Соединенные Штаты. Этот выбор стал предметом ожесточенных споров между премьер-министром Чемберленом и министром иностранных дел Иденом. Чемберлен верил в первую стратегию, которая соответствовала обычному определению дипломатии как поиска приемлемых уступок и компромиссов, чтобы избежать открытого конфликта, но стратегия, которая вскоре была названа и навсегда проклята как умиротворение. Иден верил в последнее, подчеркивая решающее значение Соединенных Штатов. По словам Идена, предложение Рузвельта могло дать возможность наконец-то сцепить руки с американцами и начать вязать толстый кабель противостояния амбициям Гитлера. Чемберлен возразил, что, хотя потенциальная сила Соединенных Штатов неоспорима, «было бы опрометчиво строить свои расчеты на помощи из этого квартала». «Изоляционисты» были «так сильны и так громко заявляли о себе», отметил Чемберлен в своём дневнике, что на помощь Соединенных Штатов нельзя было «рассчитывать, если [Британия] попадёт в беду». [674]

По словам Самнера Уэллса, ответ Чемберлена на запрос Рузвельта был «как ушат холодной воды». [675] Он не проявил никакого энтузиазма в отношении предложения Рузвельта. Более того, британский премьер-министр заявил, что собирается начать политику, направленную на то, чтобы отучить Муссолини от привязанности к Гитлеру, путем признания де-юре итальянской оккупации Эфиопии. Предоставив Муссолини хотя бы часть того, что он хотел, Италия могла быть удовлетворена, и у Британии стало бы на одного противника меньше. Умиротворение Муссолини, по расчетам Чемберлена, умиротворит Средиземноморье, гарантирует Суэцкие ворота в Индию и за её пределы и даст Британии больше свободы действий в борьбе с немцами в Европе и японцами на Тихом океане. Чемберлен объявил о признании 16 апреля. Рузвельт, предупрежденный даже своим доверенным советником Буллитом о том, что его план проведения конференции в Вашингтоне покажется остальному миру «бегством от реальности», позволил этой идее умереть. [676]

Отказ Чемберлена от инициативы Рузвельта и его последующее вступление на путь умиротворения вызвали почти всеобщее осуждение в учебниках истории. Иден, который ранее заявлял о своей готовности проделать путь от Австралии до Аляски, чтобы добиться американского сотрудничества, подал в отставку с поста министра иностранных дел в знак протеста против решения Чемберлена. Уинстон Черчилль, который со временем поставил всю свою стратегию выживания Великобритании на американскую помощь, позже писал об этих неделях, что «ни одно событие не могло с большей вероятностью отсрочить или даже предотвратить войну, чем появление Соединенных Штатов в кругу европейских ненавистей и страхов. Для Британии это был почти вопрос жизни и смерти… Мы должны рассматривать его отказ… как потерю последнего хрупкого шанса спасти мир от тирании иным путем, кроме войны. То, что мистер Чемберлен… отмахнулся от предложенной руки, протянутой через Атлантику, даже в наши дни заставляет затаить дыхание от изумления». [677]

Но было ли в предложенной Рузвельтом руке что-то полезное? Мысль, лежащая в основе его плана проведения конференции, была неортодоксальной до степени фантастичности. Как можно было ожидать, что провозглашение принципов группой мелких и второстепенных государств сможет сдержать стремительный рывок Гитлера к войне? Даже при американском одобрении такое заявление могло бы стать значимым сигналом «вхождения Соединенных Штатов в круг европейских ненавистей и страхов»? И если вспомнить, как часто американская рука предлагалась, а затем отменялась, как в Лондоне в июне 1933 года или в Чикаго в октябре 1937 года, или как часто она вообще не протягивалась, как в Эфиопии в 1935 году, или в Испании в 1936 году, или на Тихом океане в конце 1937 года, то дыхание возвращается, а вместе с ним и сочувствие к затруднительному положению Чемберлена. Считая Рузвельта «опасной и ненадежной лошадью в любой команде» и прекрасно понимая, насколько плохо вооружена и политически изолирована Британия, Чемберлен не без оснований пришёл к выводу, что у него нет иного выбора, кроме как искать какие-то уступки диктаторам. Усыпление началось. [678]

Но Гитлер был неуступчив. Не зная Чемберлена, фюрер уже объявил своим высшим политическим и военным чиновникам, что «проблемы Германии могут быть решены только с помощью силы». [679] В систематическом четырехчасовом выступлении 5 ноября 1937 года в берлинском Рейх-канцлере Гитлер поразил своих подчинённых смелостью своих военных планов и подробным анализом вероятной реакции других держав. С методичной уверенностью он предсказал реакцию Великобритании, Франции, России, Италии, Японии, Чехословакии, Бельгии, Голландии и Испании. Примечательно, что Соединенные Штаты вообще не фигурировали в его рассуждениях. Война должна начаться в течение ближайших нескольких лет, заявил он, возможно, уже в 1938 году и не позднее 1945 года, после чего Германия уже не будет иметь неоспоримого превосходства в вооружениях. Первыми шагами должны были стать аннексия Австрии и уничтожение Чехословакии. Офицеры, сомневавшиеся в разумности этой политики, были уволены. В марте 1938 года Гитлер осуществил первую часть этого плана, поглотив Австрию в составе Рейха.