Чтение онлайн

В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ после захвата Австрии Германией из Вены приходили сообщения о зверствах, которым подвергались евреи. Эти сообщения были мрачной новостью, но к тому времени они уже не вызывали удивления. Расовая политика нацистов к 1938 году не была секретом. В маниакальном трактате Гитлера «Майн кампф» 1924 года была создана фантастическая сеть, связывающая «международное еврейство» и «большевистский заговор», которая стала центральным постулатом нацистской идеологии. Сразу же после прихода к власти в 1933 году нацисты начали преследовать полумиллионное еврейское население Германии. Они организовывали бойкот еврейских предприятий, а нацистские молодчики открыто издевались над евреями на улицах. Нюрнбергские законы 1935 года ещё туже затянули петлю, запретив евреям работать в самых разных сферах и существенно ограничив их гражданские права. Когда немцы поглотили Австрию, они наложили все эти ограничения ещё на 190 000 евреев. Столкнувшись с нищетой и ещё худшими условиями, тысячи евреев попытались бежать от распространяющейся нацистской угрозы. В то время как немецкие войска веером проходили по Вене, три тысячи евреев в день обращались за визами для въезда в Соединенные Штаты. К тому времени в американском консульстве в Штутгарте, уполномоченном выдавать 850 виз в месяц, скопилось около 110 000 заявок на визу.

Американская пресса уже давно писала о жестоком обращении нацистов с евреями. Многочисленные статьи и две книги Дороти Томпсон «Беженцы: Анархия или организация» (1938) и «Пусть говорят записи» (1940), стали особенно язвительным обвинением как нацистской мизантропии, так и американской апатии. Ярость нацистского антисемитизма не имела сравнительно злобного американского аналога, даже септические разглагольствования отца Кофлина против «сделки с евреями» или разрозненные излияния горстки других ненавистников. Американское общество 1930-х годов не было свободно от пятна антисемитизма, но большинство американцев, как евреев, так и неевреев, в целом осуждали нацистский расизм. И хотя частные организации и государственные чиновники в Соединенных Штатах выражали тревогу по поводу тяжелого положения евреев в немецкой Европе, немногие ещё понимали геноцидные последствия нацистской расовой идеологии, и ещё меньше людей находили средства для эффективного протеста. Как часто случалось в это меланхоличное десятилетие, сочувствие не доходило до конкретной поддержки.

Иногда сочувствие останавливалось даже на символических жестах. Когда Гитлер постановил, что ни один немецкий еврей не будет допущен к участию в Олимпийских играх 1936 года в Берлине, несколько американских спортивных организаций предложили бойкотировать это мероприятие. Почти год в американском спортивном сообществе бушевали дебаты по поводу участия в Берлинских играх, в процессе которых широкие слои общественности узнали о глубинах нацистской жестокости. Но на официальном голосовании в декабре 1935 года Любительский атлетический союз, американская спортивная бюрократия, с большим трудом отклонила резолюцию о бойкоте. Американский олимпийский комитет, возглавляемый Эвери Брундажем, поощрял участие американских спортсменов, придавая некую ауру легитимности гитлеровскому режиму и упуская возможность, как заметила газета Washington Post, «дать немцам понять, что внешний мир думает об их нынешних правителях». [680]

Разногласия среди почти пяти миллионов американских евреев также мешали поиску полезных инструментов для смягчения расовой политики Гитлера. Как степень надвигающейся опасности, так и методы борьбы с ней были вопросами, вызывавшими резкие разногласия и обострявшими старые противоречия среди американских евреев. Американский еврейский конгресс, возглавляемый раввином Стивеном Уайзом, представлял массы восточноевропейских евреев, хлынувших в Соединенные Штаты начиная с 1890-х годов. Будучи социалистами в политике, ортодоксами в религии и сионистами в своих устремлениях, в 1930-х годах они организовывали кампании по бойкоту немецких товаров, устраивали шуточные суды над Гитлером в нескольких американских городах и добивались смягчения американских иммиграционных законов, чтобы в США могло въехать больше еврейских беженцев. Но Американский еврейский комитет, более старый и умеренный орган, проявлял взвешенную осторожность, характерную для его в основном немецко-еврейских избирателей. Их американские корни уходят далеко в девятнадцатый век. Консервативные в политике, приверженцы реформированного иудаизма, если они вообще исповедовали свою веру, и в целом хорошо ассимилированные, они выступали как против бойкота немецких товаров, так и против шуточных судебных процессов. Они также были умеренны в своей поддержке политики, которая привела бы в Соединенные Штаты большое количество дополнительных евреев — в частности, больше восточноевропейских евреев того типа, чье недавнее прибытие уже оказалось тревожным для старого немецко-еврейского истеблишмента. Уолтер Липпманн, возможно, самый известный американский политический комментатор того времени, стал примером немецко-еврейских настроений, когда написал, что «богатые, вульгарные и претенциозные евреи наших больших американских городов являются… настоящим источником антисемитизма». Американский еврейский комитет даже с опаской относился к предложениям объединить американскую еврейскую общину в единую организацию, боясь подтвердить антисемитскую пропаганду о еврейском «государстве в государстве» и вызвать шквал репрессий. Самое главное, мало кто из евреев любого толка, как в Америке, так и в других странах, включая Германию, и мало кто из язычников, если на то пошло, в полной мере осознавал силу систематического натиска на еврейство, который вскоре развяжет Гитлер. Да и как её можно было понять? Поколения спустя моральная чудовищность того, что стало известно как Холокост, все ещё болезненно трепетала в сознании мира, являясь жуткой иконой способности человечества к злодеяниям. Тем временем, как сказал один еврейский комментатор в 1933 году, «Что ещё мы можем сделать, кроме как кричать? Еврейская сила заключается в крике… Мы бессильны». [681] Ограниченное невежеством, а также апатией и антисемитизмом, правительство Рузвельта считало себя бессильным и с юридической точки зрения. «Немецкие власти обращаются с евреями позорно», — заметил Рузвельт ещё в 1933 году, когда отправил Уильяма Э. Додда в качестве своего посла в Германию. «Все, что мы можем сделать, чтобы смягчить общее преследование путем неофициального и личного влияния, должно быть сделано», — наставлял Додда президент. «Но это также не дело правительства», — предостерег Рузвельт. «Мы ничего не можем сделать, кроме как для американских граждан». [682]

Но если Соединенные Штаты мало что могли сделать для евреев внутри Германии, не могли ли они открыть свои двери для тех, кто пытался покинуть страну? После объявления Нюрнбергских законов в сентябре 1935 года губернатор Нью-Йорка Герберт Леман, видный еврейский лидер и обычно близкий политический союзник Рузвельта, предложил удвоить число немецких евреев, ежегодно принимаемых в США, с двадцати пятисот до пяти тысяч — «почти ничтожное число», отметил Леман. Рузвельт сочувственно ответил, что консульским работникам было дано указание предложить «самое внимательное внимание и самое щедрое и благоприятное обращение, какое только возможно по законам страны». [683] Число немецко-еврейских иммигрантов росло скромно, но все же оставалось «незначительным». Иммигранты любого вероисповедания из Германии составили около шести тысяч человек в 1936 году и одиннадцать тысяч в 1937 году. [684]

Почему же потенциальный поток беженцев так и остался струйкой? Объяснение отчасти кроется в пересечении нацистской политики с теми «законами страны», о которых Рузвельт напоминал Леману. Нацистские правила жестко ограничивали сумму денег, которую уезжающий еврей мог вывезти из Германии. Уже в 1934 году эта сумма была снижена до эквивалента четырех долларов, что, по сути, делало нищим любого еврея, пытающегося покинуть страну. В Соединенных Штатах иммиграционные законы запрещали выдавать визы лицам, которые «могут стать общественным достоянием». Герберт Гувер в 1930 году приказал консульским работникам строго применять этот пункт, поскольку в Америке обострился кризис безработицы. В сложившихся обстоятельствах лишь немногие систематически обедневшие немецкие евреи могли претендовать на получение визы.

Конгрессмен Эммануэль Селлер, представлявший округ Бруклина, где проживало много евреев, критиковал консульскую службу Госдепартамента за то, что её «сердцебиение заглушено протоколом», но даже после того, как в 1935 году администрация Рузвельта либерализовала правила получения виз, проблема осталась. [685] Её глубинные корни лежали не в технических тонкостях консульских процедур, а в широко распространенных антииммиграционных настроениях и особенно в самой природе Закона о национальном происхождении 1924 года, который регулировал всю американскую иммиграционную политику. Этот закон ограничивал политику Рузвельта в отношении беженцев так же жестко, как законы о нейтралитете ограничивали его дипломатию. Он устанавливал потолок в 150 000 иммигрантов в год, а квоты распределялись по странам на основе пропорционального присутствия той или иной национальности в переписи населения 1920 года. Квоты не могли быть распределены между странами — то есть неисполненная квота Великобритании не могла быть передана Германии. Более того, закон 1924 года не давал официального представления о «беженцах» и, соответственно, не предусматривал предоставления убежища жертвам религиозных или политических преследований. Американский вклад в решение надвигающейся катастрофы европейского еврейства был невозможен без пересмотра этих количественных ограничений или, как минимум, без внесения поправок в закон, освобождающих от системы квот лиц, которые были определены как беженцы. Ни то, ни другое не представлялось вероятным. Страна фактически закрыла свои двери для дальнейшей массовой иммиграции в 1924 году. Сейчас, в разгар Великой депрессии, она была не в том настроении, чтобы менять своё мнение и снимать барьеры. Постоянная безработица, резко обострившаяся во время «рузвельтовской рецессии» 1937–38 годов, представляла собой железное препятствие на пути к открытию ворот для новых иммигрантов любого происхождения. А в мире 1938 года объявление о предоставлении убежища беженцам могло вызвать массовый еврейский исход — или изгнание — из таких стран, как Польша и Румыния, которые слишком хотели объявить свои многомиллионные еврейские семьи «лишними» и избавиться от них навсегда. Польские чиновники даже намекнули, что с радостью устроили бы погромы, чтобы продемонстрировать остроту собственной еврейской «проблемы».

Вскоре после аншлюса Австрии Рузвельт расширил границы президентских полномочий, приказав объединить немецкие и австрийские квоты и ускорить рассмотрение заявлений на получение еврейских виз — меры, которые позволили примерно пятидесяти тысячам евреев вырваться из рук нацистов в течение следующих двух лет. Он не питал иллюзий относительно политических рисков. «Узколобые изоляционисты», — признался он брату губернатора Лемана, — «могут использовать этот наш шаг в чисто партийных целях». В то же время президент призвал провести международную конференцию для обсуждения надвигающегося кризиса с беженцами, осторожно отметив в своём приглашении, что «ни одна страна не должна принимать большее число эмигрантов, чем разрешено её действующим законодательством». Леман отправил Рузвельту единственное слово: «Великолепно!». Рузвельт ответил: «Я только хотел бы сделать больше». В итоге его инициатива оказалась ничтожно мала. [686]

Конференция беженцев собралась во французском курортном городке Эвианле-Бен на берегу Женевского озера 6 июля 1938 года. Ещё до того, как делегаты собрались, перспективы полезных действий казались туманными. Швейцария, опасаясь провоцировать своего могущественного немецкого соседа, попросила не выступать в качестве принимающей страны. Великобритания согласилась принять участие в конференции только при условии, что Палестина, историческая родина евреев и давний объект сионистской агитации, не будет обсуждаться. Делегаты из нескольких латиноамериканских государств, которые многие рассматривали как возможные места для переселения евреев, прямо отвергли все подобные идеи. «Предложения, которые могут поставить под угрозу прочную основу нашей ибероамериканской личности [и] нашей католической традиции, — заявила одна из перуанских газет, — не найдут поддержки в Латинской Америке». Шеф нацистской пропаганды Йозеф Геббельс заявил: «Если есть страна, которая считает, что у неё недостаточно евреев, я с радостью передам ей всех наших евреев». Гитлер объявил, что «готов предоставить всех этих преступников в распоряжение этих стран, все, что меня волнует, даже на роскошных кораблях». Конференция закончилась с хныканьем. Единственным её ощутимым результатом стало создание Межправительственного комитета по политическим беженцам (МКПБ). Расположенный в Лондоне и возглавляемый американцем, соотечественником Рузвельта Джорджем Рубли, МПК провел следующие несколько месяцев, ведя витиеватые переговоры с нацистами о выкупе немецких евреев за столь необходимую иностранную валюту. [687]

Проблема, куда переселить евреев Германии, оказалась непреодолимым препятствием. Одна нацистская газета заявила: «Мы открыто заявляем, что нам не нужны евреи, в то время как демократические страны продолжают утверждать, что готовы их принять, а потом оставляют гостей на морозе! Разве мы, дикари, не лучше людей, в конце концов?» Газета «Ричмонд (Вирджиния) Ньюс Лидер» одиноким голосом критиковала администрацию Рузвельта за то, что она «довольствуется дружескими жестами и добрыми словами… Некоторым из нас, — заключала газета, — немного стыдно за нашу страну». Однако опрос, проведенный Fortune в 1938 году, показал, что менее 5% американцев готовы повысить иммиграционные квоты для приёма беженцев. Более двух третей согласились с тем, что «при нынешних условиях мы должны стараться не пускать их». Депрессия способствовала укреплению изоляционизма духа, своего рода морального оцепенения, которое сковывало американский гуманизм так же жестко, как политический изоляционизм сковывал американскую дипломатию. [688] Новая вспышка нацистской жестокости вскоре показала трагическую бесполезность Эвиана. 7 ноября 1938 года семнадцатилетний беженец из Германии застрелил немецкого дипломата в Париже. Репрессии последовали незамедлительно. Гитлеровское правительство организовало погром, который разразился по всей Германии в ночь с 9 на 10 ноября. Нацистские головорезы грабили еврейские дома, жгли синагоги, громили еврейские магазины, убивали десятки евреев и арестовали около двадцати тысяч еврейских «преступников». Эта официально санкционированная оргия грабежей, поджогов и убийств, получившая название «Хрустальная ночь» из-за осколков стекла, усыпавших улицы Германии утром 10 ноября, ещё не успела осушить флаконы нацистского гнева. Два дня спустя немецкое правительство с безумной жестокостью объявило, что материальный ущерб, нанесенный во время «Хрустальной ночи», будет возмещен путем взимания с евреев огромного «искупительного штрафа». В то же время оно распорядилось закрыть все еврейские торговые заведения. Несколько недель спустя правительство объявило о конфискации всего еврейского имущества.

Эти варварства возмутили многих американцев. Протестующие угрожали взорвать немецкое консульство в Нью-Йорке, на что мэр города Фиорелло Ла Гуардиа ответил назначением на охрану полностью еврейского полицейского подразделения. Герберт Гувер, Эл Смит, Альф Лэндон, Гарольд Икес и другие видные деятели выступили по радио с осуждением ночного ужаса Германии. Немецкий посол в Вашингтоне сообщил в Берлин, что «Хрустальная ночь» вызвала ураган осуждения в американской прессе, которая «без исключения негодует против Германии… От нас начинают отворачиваться даже те респектабельные патриотические круги, которые были дотоле… антисемитскими по своему мировоззрению».