Чтение онлайн

Джордж Маршалл имел привычку прямо говорить со своими начальниками. Будучи молодым капитаном в составе американских экспедиционных сил во Франции в 1917 году, он осмелился поправить генерала Джона Дж. Першинга перед группой сослуживцев. В ответ Першинг назначил Маршалла своим главным помощником. Но, несмотря на помазание легендарного Першинга, Маршалл, как и почти все офицеры в межвоенные годы, томился в бесцельной армии мирного времени, где продвижение по службе было медленным, а действия редкими. Он оставался подполковником в течение одиннадцати лет. Он безропотно принял ряд, казалось бы, тупиковых назначений: в крошечный гарнизон армии США в Тяньцине (Китай), в Национальную гвардию штата Иллинойс и даже в Гражданский корпус охраны природы. Однако везде он производил неизменное впечатление выдающегося солдата. Его прямота, острый аналитический ум, неприукрашенная речь и гранитное постоянство вызывали восхищение, граничащее с благоговением. Не один из его командиров, отвечая на обычный вопрос в отчете об эффективности, хотели бы они, чтобы Маршалл служил под их началом в бою, отвечал, что предпочел бы служить под его командованием — высший солдатский комплимент. Маршалл был ростом чуть меньше шести футов, прямолинейный, неизменно корректный, безупречно контролирующий себя и решительно мягкий в общении. Большинство сослуживцев видели лишь мимолетные проблески его потенциально вулканического темперамента. «Я не могу позволить себе разозлиться, — сказал он однажды жене, — это было бы смертельно». В 1938 году, в возрасте пятидесяти восьми лет, Маршалл стал начальником Отдела военных планов, а затем заместителем начальника штаба при Малине. В знаменательную дату 1 сентября 1939 года Рузвельт возвел его в ранг начальника штаба армии. К тому времени он был проницательным, даже безжалостным судьей людей. Он занялся просеиванием дряхлеющего офицерского корпуса армии, чтобы выявить лидеров, которые смогут сражаться и победить в следующей войне. Он также решил, что не сможет выполнять свою работу должным образом, если позволит себе соблазниться легендарным рузвельтовским обаянием. По слухам, он дал торжественную клятву никогда не смеяться над шутками президента. [713]

Каменный ответ Маршалла Рузвельту 14 ноября 1938 года положил начало затяжным дебатам между президентом и его главнокомандующими о конкурирующих потребностях союзных и американских вооруженных сил в ограниченном объеме американского военного снаряжения. Многие факторы сговорились, чтобы этот объем был небольшим: упорная вера в то, что конфликт находится далеко и является чьим-то делом, или что его ещё можно предотвратить вообще; чувствительность изоляционистов из Конгресса к любому намеку на более активную международную роль Америки; ограничения традиционной фискальной ортодоксии. Все эти соображения долгое время исключали любые просьбы Рузвельта о выделении значительных военных и военно-морских ассигнований. Общий объем ассигнований на национальную оборону в 1940 финансовом году составил всего 1,3 миллиарда долларов, что на 50 процентов больше, чем в 1939 году, но все равно составляет лишь одну седьмую часть федерального бюджета. В январе 1940 года Рузвельт попросил увеличить ассигнования на 1941 финансовый год до 1,8 миллиарда долларов, и Конгресс немедленно приступил к сокращению даже этой скромной суммы. В любом случае, сенсационные обвинения Комитета Ная в наживе на Первой мировой войне заставили многие корпорации с опаской относиться к заказам на вооружение. Оборонный бюджет 1939 года предусматривал финансирование всего 250 самолетов В–17 «Летающие крепости», разработанных в 1935 году в качестве главного американского дальнего бомбардировщика, а армия разместила заказы всего на семьдесят в–17 в 1940 финансовом году. Фактическое производство ещё больше отставало от грандиозных представлений президента о могучем воздушном флоте. В мае 1940 года на вооружение поступило всего пятьдесят два В–17. [714]

Что касается зарубежных закупок, то, несмотря на активное содействие Рузвельта, европейские заказы на самолеты оставались весьма скромными по масштабам. Союзники по понятным причинам опасались зависеть от источника критически важных поставок, который по закону должен был иссякнуть в момент начала официальных военных действий. Рассчитывая на затяжную войну и вдвойне лишённые права (по закону Джонсона о дефолте по долгам и положениям Закона о нейтралитете о наличных деньгах) обращаться за кредитами в Соединенные Штаты, они также не решались исчерпать свои драгоценные долларовые и золотые запасы. Они также беспокоились о политических последствиях, связанных с провоцированием ответной изоляционистской реакции, если окажется, что они нарушают дух Закона о нейтралитете. К середине 1939 года французы и британцы вместе заключили контракты всего на пятнадцать сотен самолетов. [715] Когда началась война, Соединенные Штаты сами были безоружны и вносили лишь незначительный вклад в оснащение европейских демократий боеприпасами. В результате, по словам заместителя государственного секретаря Самнера Уэллса, получился «кошмар разочарования». У правительства «не было никаких средств, — объяснял Уэллс, — кроме войны, против которой в подавляющем большинстве случаев выступало американское общественное мнение, чтобы отвлечь или остановить мировой катаклизм и угрозу самому выживанию этой страны». [716] Стратегия короткой войны, другими словами, на практике оказалась совсем не стратегией.

Используя скудную свободу действий, которую позволял ему закон, Рузвельт отложил официальное признание европейской войны до 5 сентября 1939 года, чтобы позволить Великобритании и Франции вывезти из американских портов некоторые ранее заказанные грузы. Затем он издал две прокламации о нейтралитете: одна, как и прокламация Вильсона в 1914 году, соответствовала традиционному международному праву, а другая была предписана Законом о нейтралитете 1937 года. Последняя декларация накладывала железное эмбарго на все «оружие, боеприпасы или орудия войны», включая «самолеты в разобранном, собранном или разобранном виде», а также «пропеллеры или воздушные винты, фюзеляжи, корпуса, крылья, хвостовые части [и] авиационные двигатели». Теперь союзники не могли легально купить в Соединенных Штатах ни одного патрона, не говоря уже об огромных роях боевых самолетов.

Из Лондона посол Кеннеди сообщил, что британские официальные лица «подавлены до глубины души» тем, что на закон о нейтралитете была сделана ссылка. Из Парижа Буллит писал: «Конечно, очевидно, что если Закон о нейтралитете останется в его нынешней форме, то Франция и Англия быстро потерпят поражение». Отмена закона теперь стала главным приоритетом Рузвельта. «Я почти буквально хожу по яйцам, — писал Рузвельт, — ничего не говорю, ничего не вижу и ничего не слышу», пока он пытался протащить пересмотр закона о нейтралитете через коварный законодательный процесс. 13 сентября, почти через две недели после начала боевых действий в Польше, и после тонких политических переговоров с ключевыми законодателями, он призвал созвать специальную сессию Конгресса 21 сентября для рассмотрения вопроса о пересмотре нейтралитета. [717]

Несмотря на взвешенную осторожность президента, объявление о специальной сессии Конгресса мгновенно активизировало сторонников изоляции. 14 сентября сенатор Бора выступил в эфире с грозным предупреждением о том, что нарушение закона о нейтралитете непременно приведет к окончательному развязыванию американской войны (это предсказание оказалось верным). На следующий день знаменитый авиатор Чарльз Линдберг выступил по радио с первой из нескольких пламенных речей против пересмотра нейтралитета. «Судьба этой страны не требует нашего участия в европейских войнах», — сказал Линдберг. «Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, где лежат наши истинные границы. Что ещё мы можем просить, кроме Атлантического океана на востоке и Тихого океана на западе… ? Океан — это грозная преграда даже для современных самолетов». Линдберг, отец Чарльз Кофлин и несколько сенаторов-изоляционистов заполнили эфир обличениями предстоящей просьбы Рузвельта о внесении поправок в закон 1937 года. В считанные дни их кампания завалила офисы конгресса более чем миллионом телеграмм, писем и открыток с антиревизионистскими призывами. [718] После шести недель ожесточенных дебатов Конгресс наконец отправил пересмотренный законопроект о нейтралитете в Белый дом. Голосование по законопроекту проиллюстрировало значительные изменения в политической геометрии, произошедшие со времен славы «Нового курса». В Сенате большинство бывших прогрессивных республиканских союзников Рузвельта по внутренней политике покинули его. В Палате представителей южные демократы проголосовали 110–8 голосов в пользу пересмотра, наглядно продемонстрировав, насколько внешняя политика президента теперь зависела не от либеральной коалиции, законодательно оформившей «Новый курс», а от традиционно консервативного южного ядра его партии, которое было в значительной степени враждебно настроено против дальнейших внутренних реформ.

Рузвельт подписал пересмотренный Закон о нейтралитете 4 ноября 1939 года. Он сиял перед камерами кинохроники, ставя своё имя на документе, и демонстративно вручал торжественные ручки спонсорам законопроекта в конгрессе. Однако, несмотря на эту президентскую браваду, новый закон о нейтралитете в лучшем случае представлял собой лишь частичную победу стратегии «короткой войны». Закон действительно отменил эмбарго на поставки оружия. Воюющие державы теперь могли размещать в США заказы на военные материалы, включая боевые самолеты. Но у изоляционистов из Конгресса все ещё оставалось достаточно сил, чтобы заплатить за эту уступку высокую цену: они восстановили положения закона 1937 года о наличных деньгах и перевозках, срок действия которых истек в мае 1939 года. Кредиты воюющим сторонам были категорически запрещены — как из Казначейства США, так и от частных банкиров. Покупатели оружия и боеприпасов должны были произвести полную оплату наличными и получить право собственности до того, как товар покинет американские доки, а грузы могли перевозиться только на иностранных судах. Подчеркивая непримиримую решимость американских законодателей избежать инцидента, чреватого войной, новый закон запрещал американским торговым судам проходить через обширную «опасную зону», охватывающую большинство морских путей к западноевропейским портам, как нейтральным, так и воюющим. Северная Атлантика была историческим спасательным кругом Британии и традиционным щитом Америки. Взмахом пера 4 ноября Рузвельт очистил это море от американских кораблей лучше, чем это могли бы сделать тысячи торпед.

Этот ограниченный пересмотр закона о нейтралитете точно отражал шаткое равновесие, в котором сейчас находилась американская дипломатия. И общественное мнение, и официальная политика колебались между надеждой и страхом — надеждой на то, что с американской помощью союзники смогут победить Гитлера, и страхом, что события могут втянуть Соединенные Штаты в конфликт. Рузвельт, например, не обманывал себя относительно ужасающих последствий триумфа нацистов в Европе, но и не питал иллюзий относительно нравов своих соотечественников. «Меня беспокоит то, — признавался Рузвельт в конце декабря 1939 года своему коллеге-международнику, канзасскому газетчику Уильяму Аллену Уайту, — что общественное мнение здесь каждое утро похлопывает себя по спине и благодарит Бога за Атлантический (и Тихий) океан. Мы сильно недооцениваем серьёзные последствия для нашего собственного будущего… Поэтому, мой мудрый старый друг, моя проблема заключается в том, чтобы заставить американский народ задуматься о возможных последствиях, не пугая американский народ мыслью о том, что он будет втянут в эту войну». [719]

ОШИБКА, наступившая в Европе после вторжения Германии в Польшу, усугубила проблему Рузвельта в конце 1939 и начале 1940 года, когда перед ним встала задача просвещения американцев о реальной и настоящей опасности, с которой они столкнулись. Выполняя секретные протоколы нацистско-советского пакта, Сталин в середине сентября захватил восточную Польшу, а в конце ноября вторгся в Финляндию. Но это были относительно незначительные столкновения на далёкой восточной периферии Европы. В западной части Европы грозный немецкий вермахт, действительно великая угроза миру на Старом континенте, таинственно бездействовал. Блицкриг, или «молниеносная война», разгромившая Польшу за три недели, уступила место шести месяцам Ситцкрига — любопытной «сидячей войны», в ходе которой Гитлер закрепил свои успехи, но не начал новых военных авантюр.

В этот период Гитлер держал Париж и Лондон в напряжении, заманчиво, но в конечном итоге фальшиво предлагая мир. Союзники, со своей стороны, не проявляли склонности к захвату военной инициативы. Франция тянула время, обманутая своей верой в якобы непробиваемую линию Мажино. Британия довольствовалась налетами на немецкие города с помощью листовок. Когда последние дни 1939 года растянулись на недели, а затем и на месяцы, а на западе все ещё не было удара, Европа немного расслабилась. Английские дети, эвакуированные из Лондона под угрозой воздушных налетов в сентябре, возвращались домой к Рождеству. Даже такой воинственный британец, как Уинстон Черчилль, назначенный в начале сентября первым лордом британского адмиралтейства в кабинете Чемберлена, продолжал думать о войне скорее как о неизбежной перспективе, чем как о реальности. Уже на Рождество 1939 года он телеграфировал Франклину Рузвельту: «Вообще говоря, думаю, что война начнётся уже скоро». [720]

Когда наступил 1940 год, войны на западе все ещё не было — или было только то, что сенатор Бора с усмешкой назвал «фальшивой войной», очередное сабельное противостояние между громогласными нацистами и хитрыми демократиями, но Соединенным Штатам не о чём было беспокоиться. Среди американцев, сообщал из Вашингтона британский посол, царило ощущение «скуки от того, что грандиозная драма неограниченной воздушной войны в Европе, которой их учили ожидать, очевидно, не состоится». [721]