Чтение онлайн

Странное затишье фальшивой войны на мгновение очаровало даже Франклина Рузвельта миражом урегулирования путем переговоров, прежде чем разразится страшная широкая война. Недавняя история умиротворения давала ему мало оснований для уверенности в том, что Великобритания или Франция соберут в себе политическую волю, чтобы долго противостоять Гитлеру. У него также не было оснований полагать, что британские или французские вооруженные силы смогут противостоять нацистскому джаггернауту, как только он начнёт наступать. Буллит прислал из Парижа несколько предупреждений о том, что Франция будет покорена немецкой авиацией задолго до того, как французы смогут создать свою собственную воздушную армию, с американской помощью или без неё. Из Лондона посол Кеннеди неоднократно подчеркивал, что предложения Берлина об урегулировании пагубно сказываются на морали. Чемберлен, считал Кеннеди, ещё может пойти на сделку с Гитлером. Сам Кеннеди, по сути, склонялся к тому, что такая сделка — лучшее, на что могла надеяться превосходящая по численности и недофинансированная Англия. «Не заблуждайтесь, — писал Кеннеди президенту 3 ноября, — в этой стране существует вполне определенное течение, выступающее за мир… Хотя все ненавидят Гитлера, [британцы] все же не хотят, чтобы им пришёл конец в экономическом, финансовом, политическом и социальном плане, что, как они начинают подозревать, станет их судьбой, если война продлится очень долго». [722]

Чтобы лучше оценить настроения в Европе, 9 февраля 1940 года Рузвельт объявил, что направляет заместителя государственного секретаря Самнера Уэллса с якобы «ознакомительной» миссией в Рим, Берлин, Париж и Лондон. О более глубокой цели поездки Уэллса президент не соизволил заявить публично: изучить возможность мирного урегулирования с Гитлером при посредничестве Америки — несомненно, по мнению Рузвельта, более предпочтительного, чем мирное урегулирование, продиктованное Гитлером.

То, что обнаружил Уэллс, обескуражило его. Хотя многие итальянские чиновники с тревогой искали способ избежать войны, Муссолини явно был верховным боссом Италии, и Уэллс пришёл к выводу, что нет «ни малейшего шанса на успешные переговоры» с Иль Дуче. [723] В Берлине, где он увидел польских военнопленных, хмуро убирающих снег с улиц, Уэллс с ледяным спокойствием выслушал двухчасовую речь министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа; глаза министра были постоянно закрыты, «помпезность и нелепость его манеры» усиливали впечатление, что «этот человек пропитан ненавистью к Англии». На следующий день Уэллс уезжал с интервью с Гитлером, «думая про себя, когда я садился в машину, что слишком трагично, что все решения уже приняты. Лучшее, на что можно было надеяться, — это отсрочка, чего бы это ни стоило». В Париже, проезжая по улицам, где прошла большая часть его привилегированного детства, Уэллс получил множество подтверждений мрачных сообщений о моральном состоянии французов, которые передавал Буллит. На лицах людей он видел лишь «угрюмую апатию». «Лишь в редчайших случаях… я получал впечатление надежды или бодрости, или даже, как это ни трагично, воли к мужеству».

В Англии картина была иной. «Не было никакого сходства между впечатлениями, которые я получил в Лондоне, и теми, которые мне навязали в Париже», — вспоминал позже Уэллс. Многие писатели преуменьшали значение пребывания Уэллса в Лондоне, считая его просто «витриной» для маскировки его якобы более серьёзной миссии в Рим и Берлин. Но на самом деле именно визит Уэллса в Англию имел гораздо более важные последствия по той простой причине, что там Уэллс лично столкнулся с крепнущим английским духом непокорности — духом, который не смогли передать обреченные доклады посла Кеннеди. «Англичане, — мгновенно заключил Уэллс, — будут сражаться до последнего… Казалось, они были полны решимости не переживать ещё раз то, что им пришлось пережить с осени 1938 года, а довести дело до конца, каким бы далёким ни был этот конец и каким бы горьким ни оказалось продвижение к нему». Позиция двух человек, в частности, произвела на Уэллса глубокое впечатление. Энтони Иден, бывший и будущий министр иностранных дел, ныне работавший в министерстве по делам доминионов, решительно высказал своё суровое убеждение в том, «что ничто, кроме войны, невозможно до тех пор, пока гитлеризм не будет свергнут». Ещё более категорично Уинстон Черчилль, бывший и нынешний первый лорд адмиралтейства и вскоре ставший премьер-министром, искупал Уэллса в «каскаде ораторского искусства, блестящего и всегда эффективного, перемежающегося со значительным остроумием». Окутанный сигарным дымом и жестикулируя стаканом виски с содовой (по мнению Уэллса, не первым за день), Черчилль провозгласил: «Не может быть иного решения, кроме прямого и полного поражения Германии [и] уничтожения национал-социализма».

В конце марта Уэллс вернулся в Вашингтон и представил свой отчет президенту. Его путешествие разрушило две иллюзии. С одной стороны, его беседы с Муссолини и Гитлером убедительно доказали, что поиски мира путем переговоров — «забвение надежд». С другой стороны, вопреки тому, что долгое время предполагала история министерства Чемберлена и оценки посла Кеннеди, Англия не была полностью лишена воли к сопротивлению нацистам. Уэллс обнаружил, по крайней мере, среди некоторых лидеров Англии, особенно среди Черчилля, яростную решимость вести войну до конца против Гитлера. От этой решимости, и особенно от способности Черчилля поддержать её и убедить других, прежде всего американцев, в её глубине и прочности, будет зависеть многое в истории. [724]

НЕ УСПЕЛ УЭЛЛС вернуться в Соединенные Штаты, как Гитлер разрушил ложное спокойствие европейского затишья. 9 апреля Германия оккупировала Данию, и немецкие войска с поразительной быстротой пронеслись по южной Норвегии и вошли в несколько портов вдоль изрезанного фьордами норвежского побережья. Англо-французские силы бросились вытеснять захватчиков, но в течение нескольких недель немцы захватили страну, и униженные союзники отступили. Когда в начале мая Королевский флот эвакуировал британские части из разваливающейся Норвегии, правительство Чемберлена окончательно пало. (Во Франции Даладье был заменен новым премьер-министром, Полем Рейно, примерно за семь недель до этого). «Во имя Бога, уходите!» — крикнул Чемберлену один из заднескамеечников, процитировав слова Кромвеля, обращенные к Долгому парламенту в XVII веке. «Вы просидели здесь слишком долго, чтобы принести хоть какую-то пользу. Уходите, говорю я, и дайте нам покончить с вами». 10 мая Уинстон Черчилль стал премьер-министром. «Я чувствовал, что иду с Судьбой, — вспоминал Черчилль, — и что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию». [725]

Быстрое покорение Норвегии стало лишь прелюдией к долго откладываемому наступлению на западе. 10 мая, в тот самый день, когда Черчилль сжал руку Судьбы в Британии, вся свирепость блицкрига разразилась над Голландией, Бельгией и Люксембургом. Немецкие воздушно-десантные войска свели на нет историческую защиту Нидерландов, затопив пути вторжения. Бомбардировщики Люфтваффе сравняли с землей центр Роттердама. Панцерные (механизированные) дивизии устремились к Брюсселю. 14 мая восемнадцать сотен немецких танков с рёвом вырвались из Арденнских лесов, далеко к северу от бесполезной линии Мажино, и по часовой стрелке двинулись к морю, отрезая французские и британские колонны, которые выдвинулись, чтобы сдержать первоначальный немецкий натиск в низкие страны. Люксембург был бесцеремонно разгромлен. Голландия капитулировала 14 мая, Бельгия — 28 мая. 15 мая премьер-министр Франции Поль Рейно позвонил Уинстону Черчиллю. «Мы потерпели поражение», — сказал он, говоря по-английски. Когда ошеломленный Черчилль ничего не ответил, Рейно продолжил: «Мы побеждены; мы проиграли битву», — заявление, которое оказалось преждевременным всего на тридцать два дня.

В этот хаотический тридцатидвухдневный промежуток времени, среди сцен неописуемого столпотворения, включая перестрелки между французскими и британскими войсками, спешащими на эвакуационные корабли, Британии удалось спасти около 338 000 солдат (включая более ста тысяч французов) из северного французского порта Дюнкерк, что вместе с Норвегией стало двумя эвакуациями союзных войск с европейского континента за столько же месяцев. На гравийных пляжах Дюнкерка было оставлено все тяжелое снаряжение Британских экспедиционных сил — «все снаряжение армии, на которое до сих пор были отданы все первые плоды наших заводов», — сетовал Черчилль, — включая девяносто тысяч винтовок, семь тысяч тонн боеприпасов и 120 тысяч автомобилей.

Беда Черчилля отражала его острое понимание неумолимой экономической логики современной войны, когда машины, скорость и объем их производства имеют не меньшее значение для исхода сражения, чем люди, быстрота и точность их маневров. Беспорядочное отступление из Дюнкерка лишило британскую армию большей части боевых орудий. «Должно пройти много месяцев, — размышлял Черчилль, — прежде чем эта потеря будет восполнена». На море и в воздухе Королевский флот и Королевские ВВС оставались жизнеспособными боевыми силами. Но на суше Британия теперь была практически беззащитна. [726]

Как только отступающие британские и французские войска исчезли за Ла-Маншем, остатки французской армии рассыпались перед натиском немецких войск не более чем плащом матадора. Панцерные колонны перекатывались через устаревшие противотанковые препятствия, словно через консервные банки, и переправлялись через реку Мёз, «как будто её не существовало», — докладывал потрясённый Буллит. Даже умудренный опытом сражений Черчилль был потрясен скоростью и сокрушительной полнотой нацистской победы. «Я не понимал, — вспоминал он позже, — жестокости революции, произведенной со времен последней войны вторжением массы быстро движущейся тяжелой бронетехники».

10 июня, играя, по меткому выражению Гарольда Икеса, «роль шакала перед львом Гитлера», Муссолини объявил войну разбушевавшейся Франции, а для пущей убедительности — и Великобритании. Таким образом, «иль дуче» развеял все затянувшиеся надежды на то, что Италия ещё может отделиться от своего немецкого союзника. Неделю спустя, 17 июня, Франция попросила о перемирии. 22 июня 1940 года в том же железнодорожном вагоне, в котором немцы были вынуждены капитулировать в 1918 году, Гитлер с ликованием принял официальную капитуляцию Франции. По условиям документа о капитуляции Германия оккупировала все атлантическое побережье Франции и её внутренние районы до демаркационной линии к югу от реки Луары. Вассальное правительство во главе с авторитарным патриархом маршалом Филиппом Петином, разместившееся в курортном городе Виши, получило право руководить развалившимся французским государством. «Битва за Францию окончена», — заявил Черчилль в мрачной Палате общин. «Я ожидаю, что скоро начнётся битва за Британию». Англия, — кисло предсказал Петен, — «свернёт себе шею, как цыпленок». [727]

Капитуляция Франции в корне изменила военные расчеты, независимо от того, где их составляли — в Лондоне или Вашингтоне. До поражения Франции британские планировщики рассчитывали на то, что Франция поглотит первоначальный шок от немецкого нападения и даст Британии время на перевооружение. Американская стратегическая доктрина, какой бы она ни была, в свою очередь, неявно опиралась на триаду: французская сухопутная мощь, британская морская мощь и американская промышленная мощь, особенно производство самолетов для европейских демократий. Теперь Франция лежала под нацистским сапогом. Сможет ли Британия, одинокая и в значительной степени разоруженная после Дюнкеркского фиаско, долго продержаться?