Чтение онлайн

— Ну да.

— А кому достался дом Борисовых, в котором Марья с Татьяной жили? — Варвара Сергеевна пыталась поскорее выстроить последовательность в проснувшихся чужих воспоминаниях.

— Так Марьиному родному сыну и достался. Тот пил, сначала сам в город съехал, а потом дом, уже пустой, выменял на квартирку в городе, да так и сгинул. Это вот как раз в начале девяностых было, когда приватизацию, будь она неладна, придумали.

— Но была же еще одна законная наследница, третья сестра, к которой Татьяна уехала в Ленинград, — рассуждала вслух Самоварова.

— Так, может, и она уже к тому моменту померла. А если и нет — сама не помнишь, какое вокруг расплодилось жулье?

— Помню, — сглотнула Самоварова, — и посадить их было сложно, по документам-то все вроде законно.

— Вот-вот.

— Так зачем Егор приезжал к Кропоткиным уже после смерти моей бабушки Тани?

— Вроде хлопотал, чтобы ихняя Лариса ребеночка, девочку грудную, удочерила. Лариса холостячкой осталась, бездетной была.

— Погодите! — голова от преизбытка информации пылала. — Запуталась я немного… Лариса — это кто?

— Дочь тех, кого Егор спас. Кропоткиных.

— Вы ее знали?

— Знала конечно. Но она особняком всегда держалась. Болела она еще с войны чем-то по-женски, вот с семьей и не сложилось. Когда ребеночка-то она удочерила, Егор приезжал к ним поначалу, навещал… Мать моя говорила, что странно все это… То ли, говорит, сердобольный такой, то ли, уж прости, дочка, грехи какие, нажитые на службе, замаливал.

— Это в какие годы было?

— Дочка, не помню я…

Наталья Ивановна поставила перед гостьей сковородку, на который шипели два желтка в белом жидком озерце. — У меня еще муж жив-здоров был. Где-то в конце шестидесятых.

— Бабушка Таня умерла в шестьдесят четвертом.

— Да, он сюда на могилку-то ее, вероятно, в те годы и приезжал. Вот как раз к Ларисе заходил, больше было не к кому, он же не наш, не рубановский. Я этого не видела, но мать моя, как сюда приеду, все сплетни наши пересказывала. И еще вот что… Не буду грех на душу брать, но вроде бы как мелькнуло в голове, мать говорила, приезжал он раз вместе с молодой женщиной. Мать сказала, наверное, это его и Танина внучка. А бабы шептались — может, и новая жена.

— Нет. Внучка у Егора одна, это я. А мне не больше десяти лет было, если мы про конец шестидесятых. И не женился он больше.

Вызывая скверное чувство, вновь колола заноза.

«Уж не с матерью ли своей левой дочери Нади он приезжал? А вдруг… вдруг они отдали этой бездетной Ларисе своего ребеночка? Господи… как же так?! Если принять на веру отрывочные воспоминания этой божьей старушки… На молодой жене он почему-то не только не женился, но и не привел ее в свою отдельную квартиру в Сестрорецке, а дочь родную отдал… И это сделал тот же человек, герой войны, принципиальный и честный, рисковавший своей партийной карьерой ради соседей жены, с которыми его ничто не связывало?!»

Пульс участился, на шее выступила испарина.

— Где-то так, дочка, где-то так, в конце шестидесятых, — нараспев повторяла старушка. — Память-то она, ишь какая, что-то врежется в нее яркой картинкой, а что-то, убей бог, не вспомнить, только урывками да и те — как через мутное стекло на свет смотреть. Вот как сейчас вижу свою мать, как сидела она вот на этом самом месте, где ты сейчас. Так же яичню у плиты мне пожарит, пирожками с утра раннего в доме пахнет, я-то раньше тоже пекла, да руки давно тесто не держат… И вот будто говорит она про Егора, что я тебе сейчас пересказала. А так я бы и не вспомнила про него, если бы ты не приехала.

— Вы не можете ошибаться? Это точно был Егор Самоваров?

— Могу, дочка, могу ошибаться в деталях. Но то, что он к Лариске Кропоткиной заезжал, а она его хлопотами ребеночка удочерила, это, вот те крест, помню точно — мать мне о том сказывала.

— Ребенок-то тот чей? — упавшим голосом спросила Самоварова, предполагая наперед, что ничего ценного больше не услышит.

— Детдомовский, наверное. Егор-то будто к детдомам какое-то отношение имел.

«Имел. Только еще до Великой Отечественной и на Урале».

— Лариса, я так понимаю, умерла…

— Давно. Дом их третий слева от начала деревни был.

— А кто там сейчас?

— Дочь продала дом вскоре как Лариска померла. Новые хозяева его снесли, коттедж лет пять строили, да не достроили, другие у них купили. А потом те, может, еще кому продали. Сейчас там семья, приезжают только летом, иногда по праздникам. Но я их не вижу, дочка, на тот край давно не хожу. До кладбища и обратно, как мы с тобой вчера шли.

— Как дочь Ларисы звали, помните?

— Не помню, милая… Тихо они жили, а меня здесь тогда почти не было. Мать моя, думаю, говорила, но мне помнить-то было ни к чему.

— Надя?

— Может, и Надя.

— Остался здесь кто-нибудь еще, кто помнит семью Кропоткиных?

— Нет, дочка, не думаю… Девочка та уехала, поступила не то в техникум, не то еще куда, а вскоре Лариска наша померла.

— Сколько было лет Ларисе, когда она умерла?

Наталья Ивановна крепко задумалась.

— Под сорок ей было, когда девчонку удочерила, вот и считай…

— Получается, около шестидесяти.

Наталья Ивановна неопределенно кивнула.

Было видно, что она, совсем уже старенькая, смиренно доживавшая остаток земных дней, устала копошиться перегруженной жизнью памяти.

Пытаясь ненароком не солгать, не слишком доверяла своим же воспоминаниям.

Без особого аппетита впихнув в себя яичницу и запив ее чашкой крепкого индийского чая, Самоварова, от души поблагодарив за гостеприимство, стала прощаться.

В прихожей оставила пятитысячную купюру, незаметно положив ее на крошечную полочку, под связку ключей.

— Езжай, дочка, с Богом. Приберусь немного, поковыляю к себе в сторожку, — и старушка на прощанье перекрестила, стоя в дверях, нежданную гостью.

Лаврентий, набегавшийся вволю по участку, выглядел довольным, к тому же Наталья Ивановна выдала ему спозаранку здоровенную кость из кастрюли со щами. Еще, накануне вечером, хозяйка подарила Варваре Сергеевне, в спешке оставившей свой теплый шарф в чемодане в гостиничном номере, новенький пуховый платок.

«Лежит без дела в шкафу. Я к своему старью привыкла, мне, дочка, не надо. Правнучка все модничает, а тебе сегодня пригодится».