Чтение онлайн

«Иди уже, болтушка! — обнюхав все, что только можно, пес наконец улегся у входа на террасу. — Устал я дорогой от вашей трескотни. Здесь безопасно, хоть отдохну маленько».

На журнальном столике уже стояли рюмочки и бутылка армянского коньяка. С закуской старик мудрствовать не стал, освободил от пленки блюдечко с предварительно нарезанным на лепесточки лимоном. Рядом в вазочке щедрой горстью лежали конфеты.

— Варюш, вы же, я так понял, из ресторана? Не голодные, надеюсь?

— В кафе были! — Матросова улыбалась и, в надежде разрядить неловкость, косилась на бутылку.

— Я так и понял. А помощники пусть отдохнут.

Только после того, как выпили по второй и поболтали на общие темы, дядя Валя, лукаво сверля глазами Самоварову сквозь очки с толстенными стеклами, спросил:

— Что хотела-то, дорогая? Неужто просто соскучилась? Не поверю.

— Да и соскучилась тоже.

Варвара Сергеевна поняла, что совершила глупость. При едва знакомой женщине по столь щекотливому вопросу старик вряд ли начнет откровенничать, да и вовсе не факт, что он что-то знает.

Или помнит.

Или сочтет нужным сказать.

Она начала издалека:

— Вика, то есть Виктория Андреевна, делает цикл передач о поиске родственников, в основном о судьбах тех, на кого повлияли события Второй мировой войны.

Она вопросительно поглядела на Матросову. Та важно кивнула. Дядя Валя не проявил к новости интереса.

— Чудесным образом совпало, что я приехала в столицу по схожему вопросу — мне повезло, и я быстро попала в военный архив, где получила информацию про отца Сергея, Егора Константиновича, моего деда.

— Хороший был мужик, помню его, — кивнул дядя Валя. — Вот только знакомы мы были не слишком близко. С Серегой тесно общались по молодости, потом, сама знаешь, как бывает — с возрастом встречи все реже: детишки, дела, болячки. Но дед твой был настоящий офицер — выправка, характер, принципиальность. Это-то я запомнил прекрасно! И еще он не любил пустословия. Помню, даже Серега, бывало, жаловался — мол, отец разозлился, что много говорю. Еще, помню, дед твой непьющий был и позволял себе одну рюмку водки в год — на День Победы.

Только сейчас освежив в памяти этот значимый штришок к портрету деда, Варвара Сергеевна печально улыбнулась.

— Я хотела восстановить для себя, для своей дочери и внучки его подробную биографию и неожиданно наткнулась на странные факты.

Морщинистое лицо старика вмиг сделалось каменным, впрочем, возможно, Самоваровой, которая сама напряглась, так только показалось.

Дядя Валя подозрительно долго не отвечал — ни словом, ни кивком не выдавал ни любопытства, ни удивления.

— А давайте еще по маленькой? — вмешалась Матросова. — Есть тост: за нашу победу!

— Мне только совсем чуть-чуть, — наконец, словно вырвавшись из забытья, отозвался дядя Валя. — За победу сам Бог велел.

Выпив, Матросова шустро развернула и отправила в рот шоколадную конфету и, жуя, подскочила с кресла:

— Извините, совсем забыла… надо сделать пару важных звонков.

Она ретировалась из комнаты столь стремительно, что Варваре Сергеевне ничего не оставалось, как, не мешкая, задать тот самый вопрос, за ответом на который она сюда явилась.

— Дядя Валя… — оставив в покое разглаживание несуществующих складок на брюках, она подняла голову и в упор глянула на старика. — Вы знаете о том, что у Егора Константиновича была еще одна, тайная семья?

— Да что ты говоришь! — деланно удивился тот.

— Да. — Она старалась, насколько могла, говорить беспристрастно. — Я нашла его дочь Надежду. Точнее — сведения о ней. Надежда в пятнадцатом году умерла. Нехорошо умерла — выпала из окна. Ей не было и пятидесяти. Ни я, ни мать, мы даже не догадывались о ее существовании. Уверена, что отец не мог не знать о ее существовании. Что скажете?

— Когда, говоришь, она умерла? — Старик не без усилий пытался крутить в негнущихся отекших в суставах пальцах хрустальную, с золотистым ободком, рюмку.

— В пятнадцатом.

— Не так давно… И что же ты хочешь узнать? Про Надю? — Он поглядел на статуэтку бегуна удивленно и печально, словно только заметил ее ненужность как в этой комнате, так и в его жизни.

— У нее осталась дочь Вера. Разыскивая могилу бабушки Тани и деда, — голос против воли звучал виновато, — я и напала на ее след, благодаря своим связям быстро получила общую справку. Мне хотелось бы найти свою двоюродную сестру… Ведь Вера, выходит, моя ближайшая родня.

Старик взял в руки пульт от телевизора и не без усилия вжимая на нем кнопку начал щелкать по каналам.

— Ты новости по какому смотришь? Сейчас столько ток-шоу, у меня даже было расписание. Неожиданно поймал себя на мысли, что я подлаживаю под них свои прогулки и прочие нехитрые дела.

Самоварова, насупившись, молчала. Прибавить ей больше было нечего.

— Вера — твоя племянница, — вдруг отчетливо, голосом диктора новостей, произнес старик.

— Вы ошибаетесь… Если Надя была единокровной сестрой отца, то Вера, ее дочь, моя двоюродная сестра.

— Надя была твоей единокровной сестрой. А Вера — твоя племянница, — резал невидимыми острыми ножницами воздух старик.

— Я не понимаю! — Комната с двумя акварелями на стенах: какой-то веселенький южный пейзаж и сухая мимоза в вазе, плыла перед глазами. — Надин отец — Егор Константинович, значит, Надя была моей тетей.

— Нет. Надин отец — Сергей. Егор ее удочерил.

— Что?!

Самоваровой мучительно хотелось сделать глоток воды, но на столе воды не оказалось.

— Сестра?!

— В какой-то момент я поймал себя на странной мысли. — Дядя Валя пялился в мигающий рекламой экран работающего в беззвучном режиме телевизора. — В ту войну я был совсем ребенком, нам с матерью повезло, благодаря брони отца нас сразу отправили в эвакуацию. Блокаду мы не увидели. В Куйбышеве жили. Что пять лет назад было почти, девка, не помню, а фронтовиков помню хорошо, помню лица выживших в родном городе… Мать говорила, из ее прежней, довоенной жизни, остались единицы. А сейчас, глядя в этот ящик, кажется, что люди просто заигрались в своих ток-шоу… Оно же где-то рядом, но будто в другом мире, виртуальном. А я себе, девка, на той неделе похоронный костюм справил и ботинки. Все положил здесь, в том ящичке, чтобы Милке меньше хлопот было. Настаивают, чтобы я здесь зиму переждал, и так всякий раз: то осень, то зиму, то весну. А я боюсь, что уже не вернусь в Ленинград.

— Дядя Валя… перестаньте! Вы еще бодрячком, — исступленно лукавила Варвара Сергеевна. — Я тоже переживаю происходящее. И мальчишки гибнут сейчас, как в ту войну. Наши мальчишки. В обычном мире, дядя Валя, вовсе не в виртуальном.

— Мы неправильно вас воспитали, — вдруг тихо сказал он.

— Причем тут это?

— При том, что и мы, послевоенные, и вы, сытые, не уберегли завоеванный нашими отцами мир.

— Это вопрос без ответа. И сама его постановка: кто и почему не уберег — неправильная. Важно думать о том, что будет с нами сегодня, что будет завтра.