Чтение онлайн

— Боже, я так в Москве вашей сопьюсь! — с сомнением глядя на тонконогий холодный бокал, вяло сопротивлялась Самоварова.

— Ты сама сказала, муж в командировке, дочь взрослая, а у внучки нянька есть.

— Все так. Вот только теперь у меня, похоже, нет работы. Чувствую, как почва уходит из-под ног.

— Из-за работы?

— Возможно… Мой шеф серьезно сдал, у нас частная контора.

Она едва себя сдерживала, чтобы не задать Матросовой дурацкий вопрос: не знакома ли она с полковником Борисенко из соседнего подъезда? Вдруг она его знает? И тогда Самоварова скажет, что тоже его знает и что они не друзья — это создало бы почву для лишних вопросов, — а просто знакомые, что она была в его квартире и видела старую сову, сидевшую на полке в коридоре, сервант, пыльный, как снаружи, так и внутри, где Варя отыскала в коробке из-под печенья сигаретную заначку… Что софа была обтянута цветастым темным гобеленом, а кран на кухне издавал «кап-кап» каждые двадцать секунд.

— Варь, ты же хочешь чем-то поделиться, поэтому пришла сегодня ко мне, разве не так? — Матросова строго и ласково глядела на нее сквозь свои дымчатые очки.

Похоже глядела на нее и подполковник Лара Калинина, единственная близкая подруга.

— Ты и у театра готова была расколоться, но что-то помешало, не ошибаюсь?

— Пустое, — улыбаясь своим мыслям, отмахнулась Самоварова. — Я корю себя, что не занялась биографией деда раньше. Могла бы тетю Надю застать в живых. Могла бы чем-то помочь, не допустить, чтобы с ней такое произошло.

— С чего ты взяла, что это было нужно тете Наде? Она не искала родню, а ей это было намного проще сделать. Она не могла не знать или хотя бы не догадываться, что у ее отца есть законная семья. Пока был жив твой дед, допустим, он держал ситуацию под контролем. Но когда он умер, она была совсем юной, считай, вчерашний подросток, а они всегда пытливы, даже во вред окружающим.

— Я тоже об этом думала, — кивнула головой Самоварова. — Лариса Кропоткина могла опасаться, что дочь узнает о том, что не родная, начнет искать свою кровь, найдет городскую родню, и, будучи неопытной, но жадной до жизни девчонкой, отвернется от своей деревенской матери.

— Ты прямо сюжет слезливого сериальчика расписала! Всё всегда приходит вовремя и в срок, — твердо сказала Матросова. — Возможно, ты нужна была вовсе не этой несчастной Наде… Ты же совсем ничего о ней не знаешь, кроме факта ее трагичной смерти…

— К сожалению, ничего… Даже местная старушка ее почти не помнит, скорее всего уже в силу своего возраста.

— Да если бы даже и помнила! Что с того? Была она хулиганкой или отличницей, красавицей или дурнушкой — Надя покинула деревню совсем молодой. И тридцать лет жила в городе. Вот там-то и произошло с ней то, что дало толчок к падению. Извини за грубую метафору… Вы были ей не нужны. Даже то, что она была матерью-одиночкой, не заставило ее искать вашей помощи. Но вот сейчас, именно сейчас, ты нужна ее дочери Вере.

— Вика, ты как с языка сняла! И это послание, забытые стихи, она как будто их для меня оставила!

Вспомнив их нехитрое содержание, Варвара Сергеевна сморгнула набежавшие слезы. Что поделать, возраст…

Виктория Андреевна протянула навстречу бокал. Они звонко чокнулись, и в этот момент обе почувствовали, как перешли в категорию подруг. Вскоре Матросова разоткровенничалась.

Теперь уже напротив Самоваровой сидела не самолюбивая ухоженная матрона, но упрямая симпатичная девчушка из далекого Сибирского края, родившаяся и жившая в образовавшемся там после большевистских «чисток» поселении из неблагонадежных для советской власти элементов. Ее учила французскому и игре на фортепьяно выпускница Института благородных девиц — вовсе не чопорная дама, но яркая, без возраста женщина, не чуравшаяся крепкого словца в коротких перебранках с теми, кто представлял в поселении законную власть.

Раз в неделю раздавался шум вертолетных лопастей — с воздуха в сетках жителям сбрасывали еду и предметы первой необходимости. Один раз на этом вертолете улетела Вика, чтобы поступить в медицинский. Выучилась и стала лечить своих вчерашних «тюремщиков» — по распределению она попала в военный госпиталь.

Потом был Афган, первый брак и мучительный развод с контуженным майором, которого она встретила и полюбила на войне.

— Характера слишком много, Варя, поделиться бы с кем, — невесело смеясь, подытожила Виктория Андреевна причины своего перманентного одиночества.

Вскоре в откровенный разговор подруг ворвался звонок.

На мониторе высветилось «Дядя Валя».

— Что застыла-то? Ответь, — Матросова, сама преисполненная нетерпеливого ожидания, кивнула на монитор.

— Дядя Валечка! — как же Самоварова в этот миг боялась услышать не этот, почти забытый голос: необычайно молодой и бодрый для старика, а чей-то незнакомый, чужой… Когда они в последний раз говорили по телефону, отцовскому другу уже было за восемьдесят, но голос его оставался все таким же живым. — Да, это я вам звонила! Как ваши дела? Простите, что-то я замоталась, звонить перестала… — суетливо и счастливо оправдывалась она в ответ на его приветствие.

— Хорош брехать! Я открытку тебе присылал на Восьмое марта в соцсеть, ты что, туда не заходишь? А фотка у тебя классная, чисто Софи Лорен.

— Да бросьте вы! — довольно рассмеялась Варвара Сергеевна. — Захожу туда, но редко.

Она решила не уточнять, что в соцсетях бывает регулярно, но не в качестве активного пользователя, а чаще как «ищейка».

— Меня внучка научила пользоваться рассылкой, — молодцевато хохотнул дядя Валя. — Ты, говорит, дед, машинка древней сборки. На звонки, говорит, сейчас отвечают только по делу и со знакомых номеров, а в телефоне сообщения по праздникам надо отправлять каждому или группу создавать, а тут выделил адресатов за пять минут, а друзьям-знакомым приятно.

— Но я тоже не новой сборки машинка. Люблю звонки и личные сообщения.

— Вероятно, потому ты и вспомнила про меня через столько лет! — не удержался старик, но тут же, ценя единственное, что в его возрасте оставалось от внешнего мира — внимание, смягчился: — Я, Варюша, гощу сейчас у моей внучки Милки. Домище у нее большой, помощники в семье живут, хорошие люди. Приехал проведать да обследоваться, сижу здесь уже больше года. Свежий воздух, собачки бегают по саду, поближе к природе, подальше от новостей. Хотя какая здесь природа? Все прилизано да ухожено, как на выставке. Но лес хвойный совсем рядом — я по три километра стараюсь в день проходить.

— Надо же! Рада за вас…

Варвара Сергеевна была действительно рада, что старик не только жив, но и не заброшен, но радость ее омрачало, что при таком раскладе дядю Валю она скорее всего в ближайшее время не увидит.

— Голос-то чего сипловатый? Не простыла?

— Нет. Все хорошо.

— Дымишь всё?

— Дымлю… А внучка-то где живёт?

— Тридцать километров от окружной. У меня комнатка здесь своя, да еще с гостиной, Милка с мужем постаралась, видишь, и капиталисты бывают порядочными людьми. А так бы с радостью пригласил к себе. — Его голос погрустнел. — Варюш, после смерти Светы мне все тяжелее стало одному в своей холостяцкой берлоге. Пора уже и мне к ней, да вот цепляюсь за жизнь, хоть чутка бы ее еще в ладонях подержать. Каждый день теперь на вес золота.

— Да уж… хоть я и помоложе, но ощущение знакомое. Встретиться бы нам как-нибудь…

— Варюша, где я сейчас окопался — это в Подмосковье. Вот в чем закавыка. Милка же за москвича замуж выскочила.

— Ой! — оживилась Самоварова. — Так и я недалеко, я в Москве сейчас! По делам приехала.

— Ух ты! Надолго?

— Нет.

— Работа?

— Можно сказать и так.

— Ты молодец, что продолжаешь активничать. Замуж так и не вышла?

— Отчего же? Вышла.

— Поздравляю. Тебя. С твоей упертостью ни каждый мужчина с тобой уживется, цени его! — голос дяди Вали сделался ехидным.