Чтение онлайн

— Ты произносишь слова. Я слышал их каждый день. А теперь учусь читать молитвы, хоть и не понимаю в них почти ничего.

— Мила верующая?

Он пожал плечами:

— Как и все…

— С чего тогда?

— Сосед подсказал. Он в прошлом артиллерист. Полковник в отставке, служил на границе, долго жил в гарнизоне. Жену любимую двенадцать лет назад схоронил, а у новой пассии здесь свой дом, достался от прежнего мужа. Он лет на семь старше тебя, но здоровье серьезно подводит, из-за старых травм нога почти не работает. Вот он со мной поделился… «Хожу, говорит, куда положено, в военный свой госпиталь по врачам, обследуюсь, к операции готовлю выписки. Иду по коридору, а глаза в пол от стыда поднять не могу. Там ребятки наши, кто с фронта, сидят, кто без ноги, кто без руки… И вроде лично не виноват ни в чем, а чувство такое, что хоть беги оттуда и волком вой». А жена его гражданская — примерная прихожанка местного храма. Стал и он молитвы читать, говорит, полегче стало.

— Всем сейчас тяжело… Нет смысла думать про вчерашний день.

Дядя Валя долго смотрел в мигающий экран и молчал.

— Отец твой тоже про вчерашний день думать не хотел! — продолжая что-то обдумывать, резко ответил он. — А теперь ты вот приехала… Выходит, неправильно он думал. Тебе, оказывается, нужна была сестра.

— При чем же тут мой дед?

— Если бы не Егор Константинович, не было бы сейчас этого разговора. Он сделал, что сумел в той ситуации: прикрыл собой сына, чтобы сохранить его законный брак, чтобы ты и твоя мать не страдали от его ошибки.

Хотя… разве жизнь может быть ошибкой?

— Не могу поверить… Вы всегда это знали? Что у отца была еще одна дочь.

— Нет. Примерно за год до смерти Серега поделился со мной той историей.

Ты знаешь, что человек готовится к смерти примерно год? Я имею в виду не случайную или насильственную, а такую, которая естественным образом поджидает человека в конце пути.

— Я не слишком верю во всю эту метафизику, — неуверенно ответила Самоварова.

При ярком свете хрустальной трехярусной люстры было заметно, насколько дядя Валя сдал с тех пор, как они виделись в последний раз. Даже сидя в уютном кресле, он выглядел сильно сгорбленным, лицо его, с давно застывшими чертами, было в глубоких заломах морщин, скрюченные пальцы руки, схватившейся за дужку очков, заметно дрожали, и только наполненный эмоцией взгляд выдавал едва тлевшую в нем борьбу за жизнь.

Ее распирало нетерпение — и в этом нетерпении была доля гнева на отца. Подобного она даже не предполагала. Перед глазами возник его образ — почти всегда сдержанного, избегавшего конфликтов с матерью, мягко заступавшегося за Варю. Если уж мать его серьезно доводила — он, случалось, бушевал, но потом всегда давал «заднюю».

— Расскажите мне, прошу.

— Куда же деться? Не поверишь, несколько дней назад видел сон, а сны давно ко мне не ходят. Во сне видел Серегу. Мы сдавали квартальный отчет, он что-то там не доделал и сильно по этому поводу переживал. Так что, голубушка, я почти не удивился твоему сегодняшнему звонку.

— Мне он почти не снится.

— В шестьдесят седьмом он был в Москве в командировке. Оказался на чьем то дне рождения, там познакомился с молодой яркой женщиной. Он всегда был по этой части неискушенным…

— У них был роман? — брезгливо выдавила из себя это слово Варвара Сергеевна.

В последнее время оно, сочное хоть для подростка, хоть для старика, звеневшее загадочностью и манившее тайнами, отчего-то вызывало у нее только страх.

— Не знаю, что там было, да как… Я был хорошо знаком с твоей матерью, и Серега насчет внебрачных связей никогда не распространялся. Уверен, что больше ничего у него и не было. По возращении в Ленинград та женщина буквально атаковала его звонками. Поначалу на работу, а там и домашний через кого-то выяснила. Сергей все скрывал, хотя как-то между делом мне обмолвился, что совершил, будучи в командировке в столице, дикую глупость, о которой сильно жалеет. Через несколько месяцев та женщина явилась к вам домой. Она была уже с животом и настаивала, что ребенок от Сергея. К счастью, вы с матерью были тогда в санатории.

Варвара Сергеевна с трудом разомкнула слипшиеся губы:

— И что она хотела?

— Вероятно, чтобы он оставил семью.

— И он не оставил…

— Даже не пытался. Но поделился бедой с отцом. Константиныч сразу вмешался, подробностей не знаю. Через несколько дней или месяцев после родов та женщина умерла. Насколько понял, у нее было какое-то хроническое заболевание. На ребенке это не отразилось, но с родами организм не справился. Сергей лишь жестко уточнил, что полноценной женой и матерью она все равно бы стать не смогла.

«Возможно, она и была той молодой особой, что приезжала с дедом в Рубаново. Даже если она и значилась поначалу в метрике матерью Нади, искать ее, выходит, нет смысла…»

— Почему же отец, да и дед… Почему они были уверены, что ребенок от Сергея?

— Сергей серьезно сомневался, но Егор Константинович занял категоричную позицию: «Если есть хотя бы один процент из ста, что это наша кровь, с матерью поступай как хочешь, а ребенка на произвол судьбы не бросай». Увидев внучку, он не испытал сомнений, что малышка — ваша кровь. Сергей возражал, но дед твой был непреклонен. Он отстранил сына от этой истории, взял ношу на себя. А Сергей, думаю, все эти годы просто пытался забыть… Как он признался мне в том горьком разговоре, Егор Константиныч, устроив малышку в хорошо знакомую ему семью, более ни словом не напоминал об этом сыну. Вот такие дела…

Варя тяжело молчала.

— Осуждаешь отца? — раскатилось по комнате.

Ей не хотелось лгать, точнее — не было сил обдумывать варианты ответа.

— За измену матери? Не принимаю, но понять могу. Не буду кривить душой — в матери было мало женственности. Или мне так казалось.

— Не осуждай и ее… Можно ли жизнь прожить без греха? Святым надо быть, но я таких не встречал.

«Это просто слова! — вопило внутри Вари маленькое беззащитное существо. — Можно принять что угодно во внешнем мире, где мы не властны, договориться с собственной совестью, завалив ее плотным пестрым слоем бытия, да и косяки детей своих мы оправдываем с такой слепой страстью, что пена брызжет на губах… А вот родители… Наши заслонки перед вечностью… Понять их, больших и сильных, спасающих нас от темноты и голода, утешающих и принимающих нас со всеми потрохами, принять, что они не безупречные добрые великаны, а обычные грешные люди, невыносимо тяжело».

— Я, дядя Валя, сижу и пытаюсь принять тот факт, что меня лишили сестры. А ведь я могла быть рядом, могла что-то сделать для нее, возможно, она бы сейчас жила… — слова вылетали из нее будто сами по себе, и она в них едва верила.

— Чушь! Ты тогда была совсем ребенком. А потом, насколько помню, десятилетиями жила на своей важной работе.

В словах старика сквозил упрек.

Конечно, он не мог не знать, что она не только с дедом, но и с родителями годами общалась постольку-поскольку.

— Неужели отец за все годы даже не пытался связаться с дочерью?

— Пытался. В том разговоре, незадолго до смерти, он поведал мне, что разыскал ее через частного сыщика.

«Вот уж действительно — чушь! Он, уже больной, зависимый в каждом чихе от матери, тайком скопил и заплатил кому-то деньги, а я могла бы сделать всего лишь пару звонков…» — стучало в голове.

— Сергей представился другом покойной матери, но Надежда даже не пустила его на порог. Соседи из квартиры напротив сказали: «Она давно не в себе». Что они имели в виду, он не уточнял… Вот только про внучку свою Серега так и не узнал.

«Жулье сыскное… Содрали с папы деньги, а объект пробили наскоро и даже не удосужились нормально собрать инфу…»

— Значит, он так ее и не увидел?

— Нет. Я сказал ему: вероятно, ты был прав, это не твоя дочь. А что я еще мог сказать? Я, Варя, советский человек. Нас учили всегда поддерживать товарища. Это сейчас при любом поводе рекламу делают грехам ближнего и своим собственным, лишь бы рейтинг был. А мы приучены были не тыкать в больное, тем более в настолько личное.