Свойство памяти
Шрифт:
— Вы омерзительны тем, что снова врете.
— Врете здесь только вы, — жамкал слова гадкий, обветренный рот. — Я уже признался. Только к делу не пришьете — это была случайная смерть.
В ней завозилась жалкая, напрасная ревность: «Он с кем-то был… неужели… неужели он ее целовал?»
Она обвела отяжелевшим взглядом комнату — опостылевшие коричневые стены с облупившейся краской, запах гари, насквозь проевший скудную обстановку, поблекшие фотографии давно несуществующих людей, сама она где-то с ними — нереальная, юная, восторженная.
Холодный чай на столе.
Ненавистная допросная лампа.
Она обречена находиться здесь до скончания веков.
Эта война не закончится никогда.
Гордыня снова одержит победу.
Тогда зачем же пришла весна?
В кабинет настойчиво стучали. Не дождавшись ответа, зашел Василий. К его веснушчатому лицу прилипло выражение довольного злорадства. Этот мрачный человек лишил его возможности лишний раз поболтать с начальницей не по уставу, также прибавил хлопот: она сама и распорядилась следить за ним «особо пристально».
— Это… — замялся дежурный, исподлобья разглядывая сгорбленную, в красном свитере, спину.
Варвара Сергеевна поглядела на него строго и гаркнула:
— Что еще?! Докладывать разучился?
Опомнившись, парень вытянулся и взял под козырек.
— Обоз готов тронуться минут через пять.
Она перевела взгляд на лоснившиеся от только что съеденных пирожков губы дежурного.
— Я еще не закончила с документами. Жди за дверью.
Василий обиженно поморгал и нехотя, будто делая одолжение, вышел. Самоварова почувствовала, как ее словно толкает в спину некая сила. Она решительно встала и бросила взгляд на объемный холщовый мешок под столом. Обоз у него отправляется… Тоже мне, раскомандовался…
В эти минуты она уже ненавидела всех — охрану, Василия, собаку с ее щенком, словно прилипшего к полу заключенного, но больше всех — себя.
Другого шанса не будет.
Разве так уж и важно, откуда вдруг взялась в ней эта недюжинная энергия?
Любое действие лучше бездействия.
Вперившись взглядом в заключенного, она дождалась, пока тот приподнимет свою седую тяжелую голову и приложила палец к губам. Достала из мешка перочинный ножик, подошла к нему сзади и освободила руки от веревки.
Он продолжал стоять, как вкопанный, впрочем, бесцветные глаза его затеплились любопытством.
Осторожно ступая, Варвара Сергеевна, пытаясь унять дрожь в теле, сняла со стены несколько фотографий. В образовавшейся пустоте появились очертания двери. Нарочито кашлянув, она толкнула дверь внутрь — хлипкая картонка, издав слабый скрип, поддалась.
Она прислушалась — за окном гудели низкие голоса охраны, кто-то смачно высморкался, кто-то издал хриплый смешок.
Заключенный снял ботинки и, пытаясь не скрипеть половицами, проследовал к распахнутой двери.
Она достала из-под стола мешок и тронулась следом.
За несколько наэлектризованных необычайным волнением минут, в течение которых они не сказали друг другу ни слова, он сумел первым отыскать в сыром и темном, пропахшем землей и псиной подвале лаз, вход в который был замаскирован наваленными грудой мешками с гранатами.
Сука, дремавшая в углу, лениво подняла на вторгшихся в ее жилище голову. Поглядела колючими, привыкшими к мраку глазами. Затем, будто дав разрешение, широко зевнула и, повернувшись к ним свалявшимся светло-рыжим боком, снова свернулась калачиком.
Высота лаза не превышала полутора метров, а ширина была рассчитана на одного человека. Заключенный молча забрал у Самоваровой мешок и, достав из его накладного кармана фонарик, вошел в лаз первым.
Несколько тощих крыс выскочили им навстречу.
В нос ударил запах тлена и гнили.
Кирпичная кладка узких стен, разбуженная ярким светом, глядела так, будто готова была в любой момент со злобной силой обрушиться.
Шагнув в ад, они по-прежнему молчали.
Обреченным слова не нужны.
Проснулась Самоварова рано.
Запрещая себе подвисать в очередном фрагменте странного сна, оставившего после себя ощущение надвигающейся опасности, принялась думать о делах насущных.
Вика мыслила рационально. Надо было возвращаться домой и продолжать поиски Веры дистанционно. Да и Лавруша истомился за эти дни — душный номер, непривычные консервы, тесные машины, чужие дворы, чужие люди. Преданный, терпеливый друг… Вот бы людям позаимствовать у собак немного терпения!
Она всегда была нетерпелива.
Расследуя дело, вцеплялась намертво в детали, рассеянно выполняла домашние обязанности, ворочалась по ночам. Чем запутаннее было дело, тем больше оно изводило. Когда появлялся обвиняемый, она неизменно ставила себя на его место: тщательно изучив биографию, привычки, тип мышления, пыталась представить, будто фильм на медленной перемотке просматривала, как, а главное почему человек мог совершить инкриминируемое.
Всё неизбежно упиралось в мотив — краеугольный камень как преступления, так и вообще любого поступка. Часто случались дела нелинейные — мотив был, но обвиняемый являлся не единственным, кто его имел. Одно такое дело и загубило ее карьеру в полиции.
Доказательства были собраны ею самой или при ее участии, папка ушла наверх, и вроде тут можно было выдохнуть, как случалось всякий раз, когда дело отправлялось в прокуратуру, но что-то не давало покоя.
Мотив у обвиняемого был железобетонный: его жена серьезно пострадала от ошибки пластического хирурга.
Задавленный неумеренностью отчаянно молодившейся жены тихий интеллигент годами копил в себе неудовлетворенность жизнью, а это часто, как знала Самоварова, трансформируется в гнев.