Чтение онлайн

Когда Плешко проходил по делу в качестве свидетеля, она буквально чувствовала кожей: мужчина невероятно нервничает и что-то скрывает. На момент правонарушения у него не было алиби, тест на полиграфе сбоил, а громкое дело о покушении на жизнь известного хирурга тут же попало в таблоиды.

Через неделю Плешко признался.

В показаниях изрядно путался, но подобное случалось нередко: он действовал в состоянии аффекта.

Как только папка ушла наверх, Варвара Сергеевна, ведомая скверным «послевкусием», самостоятельно продолжила расследование. Буквально за пару дней до предварительных слушаний в суде вышла на след молодой женщины. Та была замужем и неожиданно призналась, что подсудимый в вечер покушения был с ней. Скрупулезно изучив все несостыковки дела, в частности, отсутствие орудия преступления у подследственного, Самоварова подала рапорт, в котором опровергла вину Плешко.

Но было поздно. К тому же обвиняемый, раздавленный случившимся, под нажимом бесплатного адвоката, по-прежнему признавал свою вину.

В те дни Варвара Сергеевна неожиданно тяжело заболела и даже пыталась покончить собой [6] …

Позже, навещая ее в больнице, Никитин обронит вскользь, что истинной причиной ее угнетенного состояния является отсутствие терпения, что недопустимо для следователя.

Пообещает, вопреки указанию вышестоящего начальства, добиться пересмотра дела и сдержит слово. Справедливость восторжествует, Плешко через год выпустят: сломленного, оставшегося без друзей и работы.

А надо было просто потерпеть…

И не было бы больницы, несколько лет жизни, выброшенных на помойку, и «добровольного» выхода на пенсию.

Вот и с Верой, Вика права, надо не наломать дров.

Надо сначала отследить, чем она живет в нынешний период жизни. Сейчас это существенно важнее, чем факты ее биографии. Потому что только это и позволит понять, нужна ли сейчас этой молодой женщине, выросшей не только без отца, но, как выяснилось, с неблагополучной матерью, столь тяжелая правда о ближайших родственниках — ее настоящем отце и настоящем дедушке и умершей вскоре после родов безымянной бабушке, разговора о которых им все равно не избежать. Обманывать Веру она уже заранее не хотела — слишком много им обеим досталось вынужденной лжи.

Две вещи вселяли надежду: Вера, племяшка, существовала, и была на той стороне, где Серега, на той, где СВОИ.

На той, где биением сердца, разбуженного коллективной памятью, пишут правильные стихи и воскрешают заброшенные могилы.

Неугомонная Вика, ранняя пташка, успела кинуть сообщение. Она предлагала перед поездом, отправлявшимся с Ленинградского после обеда, прогуляться с очаровавшим ее Лаврушей и выпить кофейку.

Решили, что как следует выгулять пса будет удобнее в районе Викиного дома.

Матросова предлагала доехать до нее на такси и, оставив в квартире чемодан, прогуляться дворами до кондитерской с собственной пекарней и там позавтракать. К двенадцати должен был быть готов черновой монтаж передачи, и Вика непременно хотела посмотреть его в обществе подруги.

Наскоро приняв душ и собрав едва застегнувшийся, с московскими обновами, чемодан, Варвара Сергеевна спустилась к стойке регистрации.

Сегодня дежурила ночная демоническая фея. При свете утра и без яркого макияжа она оказалась конопатой дурнушкой. Перезрелая девица, очевидно, пребывала не в духе — выражение лица было кислым, с налетом едва скрываемого — «как-встала-так-и-завели-не-по-детски» раздражения.

— Чек-аут вам нужен?

— Да.

Повозившись в компьютере, девица выдала счет пухловатой, а вовсе не истонченной декадансной рукой. Кровавый маникюр на ее пальцах по-прежнему был безупречен.

— Меня кто-нибудь спрашивал? — перед выходом на всякий случай уточнила Самоварова.

Девица пожала плечами:

— Нет. Сюда только ленивый не ломится, — базарным тоном жалилась она. — То с тату-салоном адрес спутают, то с жилым подъездом.

— Хорошего дня! — сказала сама себе напоследок Варвара Сергеевна.

Несмотря на крошечную «ложку дегтя» напоследок, небольшой отель оставил о себе хорошее, на крепкую четверку, впечатление.

Или все дело было в том, что Варвара Сергеевна никогда не ставила троек. Тем более двоек — она о них забыла.

Жизнь так коротка и прекрасна, не стоит тратить драгоценное время на отрицательные отзывы.

Не поленившись, Самоварова остановилась с чемоданом посреди улицы. Подождала, пока Лаврентий с обреченным видом усядется у левой ноги, зашла в нужное приложение и поставила отелю четверку.

Отзывов она никогда не писала, ленилась, в свое время писанина надоела на работе. Зато вдумчиво читала отзывы других и всегда по наитию понимала, где над отзывом трудился реальный потребитель или небезразличное к событию, описанному в посте, лицо, а где торчали «уши» оплаченной работы.

С развитием всемирной паутины и последующим отжатием ею у людей личной коммуникации (а Варвара Сергеевна еще хорошо помнила те времена, когда отзывы писали на бумаге!) это пространство неумолимо приобрело признаки живого.

Лишенный души Голем был более чем осязаем, поскольку незаменим, но живыми оставались те, кто его обслуживал. Не так уж редко ей хотелось, чтобы всемирная паутина исчезла и люди вернулись к природе, друг другу, к себе. Они бы снова тратили кучу времени на поиск информации, ходили бы в библиотеки, читали вдумчиво, а не по диагонали; судачили бы в продуктовых, обменивались рецептами «по секрету», грудились кучками у огня — хоть костра, хоть камина, хоть у обычной кухонной плиты; делились бы радостями и горестями, пели песни. Насколько же больше в мире снова стало бы простого человеческого счастья!

С другой стороны — исчезни паутина, всю информацию, полученную в последние дни, пришлось бы добывать неделями, а то и месяцами. Не обнаружилась бы связь Веры с Серегой, и той же Матросовой не для кого бы было записывать свои передачи.

Устройство мира парадоксально.

Вечность — мудра.

За это и нужно цепляться.

Старики любят приговаривать: «На все воля Божья», — молодые их не слушают, молодые не понимают вес этих слов.

Молодым надо идти.

Занимаясь любимым — размышляя, Самоварова не заметила, что уже едет с Лаврушей в такси.

Когда машина завернула в переулок возле Белого дома, Варвара Сергеевна ничего не почувствовала — вчерашнее лихорадившее волнение осталось ушедшему дню.

Это был обычный городской переулок, в котором основательно, как крепенький бодрящийся старик, стоял сталинской эпохи дом с большим и чистым, в этот час неулыбчивым двором под хмурым московским небом.

Пережитое и разворошенное казалось почти нереальным.

Оно осталось там, где ему и положено, — в законченной отточием главе ее собственной книги.