Чтение онлайн

— Нам они тоже были не нужны… Это произошло третьего октября девяносто третьего года, а четвертого все закончилось.

— Хорошо помню этот день, я была здесь, на баррикадах возле Белого дома.

— И на чьей ты была стороне?

— Не поверишь, но за ту неделю я несколько раз эти стороны меняла.

— Поверю. Жаль, тогда не встретились.

— Варя, я была другой… Молодой и дерзкой, а еще эгоистичной. Твоя история тогда вряд ли бы меня заинтересовала.

— В том-то и дело, Вика, что истории как бы и не было.

— Она была. Ты просто все эти годы пытаешься уложить ее в понятный тебе квадрат.

— Все эти годы я не вспоминала. Просто когда-то запретила себе, и все. А тогда… я влюбилась. До смерти. Рушились судьбы, рушилась страна… трещина. Внутри меня есть трещина. Я делю свою жизнь на «до» и «после».

— Завидую, что тебе довелось такое прожить, — вместо сочувствия мечтательно ответила Вика.

— Похмелье было слишком тяжким. Даже не знаю, согласилась бы я, зная наперед, насколько тяжело будет, чтобы это вообще произошло.

— Вы расстались?

— Мы и не сходились. Это был сон. Морок. Необъяснимое волшебство, в котором плескалась дикая боль от неизбежной и скорой разлуки…

— Что с ним случилось?

— Я думала, его убили. Но сердцем не верила. Сердце вообще не понимало, что происходит вокруг: выстрелы, ор, кровь, ненависть. А тут еще такое… на разрыв аорты. Как собрала себя обратно — до сих пор не могу понять.

— Ты уже была не замужем?

— Да. Но был постоянный любовник.

— Тот ментовской хрен, который не может даже толком данные племянницы дать?

— Вика, перестань! Он мне давно как брат.

— Иди ты, брат… Ты говоришь и с ним, и о нем, как опостылевшая, но виноватая жена. Хорошо устроился. Промурыжил твою молодость, а сам теперь с законной телек смотрит да таблеточки по расписанию пьет.

Варвара Сергеевна опешила, но спорить не стала — не было ни сил, ни желания.

— Вика, и я уже замужем.

— Твой случай — исключение. У самой такой был лет десять. Друзьями не остались.

Самоварова тактично промолчала.

— Я хреновый психолог и все же понимаю, что одной только этой причины, социальной, недостаточно. Я сама весь этот сыр-бор переживала, и ничего, без особых шрамов выскочила. Что происходило тогда в твоей жизни?

— То, что ты сказала. С мужем развелась, растила дочь одна. Работы всегда невпроворот. Нищета вокруг, неопределенность. С матерью отношения не сложились, отец за месяц до моей поездки, в начале сентября, перенес инфаркт. Отца я любила… А Сергей меня и правда мурыжил, в тот период особенно. Не приехал сюда, слова доброго перед поездкой в Москву не сказал… Я в очередной раз решила с ним расстаться.

— И тут появился принц.

— В камуфляже и с ружьем.

— Молодой-красивый.

— Очень. Красивый.

— Описать сможешь? Это ж часть твоей работы.

Всевидящая Матросова подкралась к той зоне, которая охранялась семью замками.

— Нет… Образ постоянно ускользает. Я его вижу совсем размыто. Главное — я его даже сейчас, спустя тридцать лет, отлично чувствую, но описать не смогу.

— Считаешь, что он был красив?

— Очень. И я… я не могла ему простить…

— Того, что он тобой воспользовался?

— Нет. Того, что у нас не случилось настоящего красивого романа. Я с детства мечтала только о таком: сильном, решительном, дерзком, подтянутом красивом парне. Да и любовник он был превосходный…

— Твоя женская неудовлетворенность наделила этого человека желаемыми качествами… Не думала об этом?

— Я вообще не думала. Слишком больно было думать. Признаюсь даже в большем… Я плохо помню примерно пару лет своей жизни после того злосчастного дня. Работа — Никитин — дом — работа… Когда Сергей, спустя время, напоминал о каких-то служебных делах, которые проходили через нас в тот период времени, я неохотно, но все же четко, в деталях, вспоминала подробности. Амнезии в силу пережитой травмы, по крайней мере в том смысле, как это трактуют психологи, у меня не было.

Вслушиваясь в каждое слово, обычно нетерпеливая Вика, сдвинув брови, молчала.

— Удивительно, но многое, что касалось моей дочери, взрезалось в память яркими осколками. Я даже, представь, помню, как звали ее первую учительницу по русскому, по какому поводу я к ней пришла, о чем мы говорили, и что был май, и старый вяз подглядывал в окно класса. Натыкаясь на редкие фото того периода, где мы с дочерью в какой-то кафешке или на прогулке, вспоминаю детали, даже запахи, но вот свою жизнь в целом помню плохо.

— Похоже на клиническую депрессию.

— Скорее на затянувшуюся четвертую стадию принятия травмы. И да, эта стадия как раз — депрессия. Отрицание и гнев был коротки, а торг ни к чему не привел… — Варя снова с горечью вспомнила свой разговор с Никитиным.

Еще на вокзале почувствовав, что для преданной любовницы случившееся с ней в Москве архиважно, он, испугавшись, не помог, но обесценил. А также, возможно, солгал…

— И теперь ты считаешь, что нападавший — тот парень, превратившийся в обезумевшего старика?

— Мотива нет, — отчаянно убеждала свое «разумное я» Самоварова. — За тридцать лет можно забыть о многом, а то был всего лишь эпизод. Молодой, оказавшийся в опасности мужчина, переспал с молодой незамужней женщиной. — Слова Вари были сухи, — Для него — молодого и дерзкого мужчины — это должно было быть именно так. Мы не обменялись телефонами и адресами, не говорили про работу. Я лишь обмолвилась, что следователь, приехала в столицу из Ленинграда по делам.

О том, что она, возможно, сдала своего случайного любовника, она умолчала.

Она не помнила наверняка.

Он не мог наверняка это знать.

— Я не верю в случайности, Вика. В моей памяти словно скальпелем внезапно ковырнули по живому. Сумасшедшие, дикие дни… Что тогда, что сейчас. Меня будто волной вынесло из дома, — да, удобные обстоятельства, муж уехал, мне чудом удалось так быстро записаться в архив. Я встречаю тебя, ты живешь в этом доме. Два нападения за неделю… Пока я в органах работала, представь, умудрялась обходиться без такого трэша.