Чтение онлайн

Речь in sanctum baptisma [879] содержит много практических деталей, может быть интересной и потому, что она в гл. 15 содержит хотя короткое, но довольно полное исповедание веры, подобно тому как изложили оное в своих творениях и св. Ириней, Тертуллиан, Ориген.

Из рассуждений св. Григория особенно известны две речи против Юлиана, отличающиеся огнем, ораторским полетом мысли, силой и тонкой иронией по отношению к язычеству. В первой речи Григорий хочет представить в ясном свете тиранство Юлиана над христианами, во второй — изобразить суд Божий над Юлианом. В Констанции он порицает как «бесчеловечную человечность» то, что он оставил Юлиану жизнь. Поводом к речам послужило отношение Юлиана к христианам: он, по свидетельству даже Аммиана Марцеллина и Ливания, обнаруживал нетерпимость и хотел искоренить христианство, благоприятствуя только одной партии, христиан устранил от государственных должностей, беспокойных из них очень жестоко наказывал, запрещал христианское обучение и свои строгости против них в довершение всего сопровождал еще насмешками. Св. Григорий благодарит Бога, что Он освободил Церковь от такого врага, в конце же своей речи все-таки напоминает о кротости и пощаде, просит не мстить преследователям за то, что они сделали, не привлекать их к суду, не сажать в темницы и заключает, что чрез эту кротость только обнаружится истинная высота, и предлагает в преследованиях, какие вынесли христиане, признать основания для исправления своих недостатков.

Между догматическими речами пять богословских речей занимают первое место, а между этими пятью — особенно вторая. В качестве введения к ним могут рассматриваться две другие превосходные речи — 26-я и 32-я, где св. Григорий развивает мысль, что не каждый может и должен дискутировать по поводу богословских вопросов, порицает страсть православных спорить с еретиками во всякое время, во всех местах и с каждым; высказывает желание, чтобы его слушатели в тех случаях, где вопрос превышает силы человеческого рассудка, смирялись, внутренне очищались и предоставляли себя Святому Духу. В речи 26-й выражает он в трогательных словах свою сердечную любовь к обществу: «Я страстно стремился к вам, дети мои, и в равной мере был вами ожидаем… я не мог долее выдерживать долгой разлуки с вами» [880] — и доказывает свою любовь к обществу, желая от своих слушателей получить отчет в том, сохранили ли они во время его отсутствия чистоту веры и упражнялись ли в любви. Св. Григорий изображает свои чувства через прекрасную картину бушующего моря; он признается, что облечение его епископским саном не доставляет ему особенной радости. При столь многих превосходных местах речи встречаются в ней и колкие нападки на Максима, домогавшегося епископства: «Я страшусь ночных волков, которые, лишь только заметят темноту, раздирают стадо соблазнительными речами; они ожидают только благоприятного мгновения для того, потому что не могут действовать открыто; я боюсь собак, которые хотят насильно стать пастырями, которые ни собаками не остались бы, ни пастырями не сделались бы, кроме разве того, что они разодрали бы и разрушили чужую работу» [881] .

В 32-й речи говорит он убедительно и прекрасно о страсти обвинять друг друга в ереси: «Поистине не одно и то же выдернуть растение, летучий цветок и человека. Ты — образ Божий и имеешь дело в твоем ближнем с образом Божиим, и ты, который судишь, уже тем самым осуждаешь и самого себя. Испытывай своего брата той же мерой, какой меряешь и себя» [882] . Святой отец рекомендует проявлять терпеливую кротость в суждениях о других, признает, что у Бога есть как обители многи (Ин. 14:2), так и многоразличные пути, к Нему ведущие, потому что все выводят на один путь, путь добродетели. Но именно этот кроткий образ мыслей, ценивший живые проявления благочестия, несмотря на несогласие в догматических убеждениях, образ мыслей, который св. Григорий показал и в отношении к македонианам, был причиной для Григория многих неприятностей и упреков, какие делала ему его партия.

Пять догматических речей показывают искреннее одушевление церковным учением и излагают столь чистое вероисповедание столь прекрасно, так возвышенно, что Церковь в этих речах торжествовала истинный триумф над еретиками. Во всех — порядок, краткость, превосходное развитие, ясность и прелесть, но вторая из речей все эти преимущества содержит в совокупности и в совершеннейшем виде, открывает возвышенные надежды и извиняет слабости нашей природы, которая может питать эти надежды только в затемненной форме. Первая из речей служит введением и объясняет, что каждый может и должен философствовать о Боге. Вторая говорит о Божеской природе, которую никто не может постигнуть, которая все наполняет, не знает никаких ограничений, не имеет телесности; далее идет речь о стремлении человека знать Бога, благодаря которому человек уклонился во вздорное идолослужение, о великолепии творения, о блестящих проявлениях человеческого духа, и оканчивает св. Григорий свою речь, благодаря за все прекрасное Пресвятую Троицу. Третья из речей доказывает божество Христа. Четвертая опровергает толкования приводимых еретиками мест Писания. В пятой речи речь идет о Святом Духе. Св. Григорий повсюду говорит не как философ, но как апостол, не вдаваясь в софистические тонкости, но излагая дело просто, как следует христианину, говорит, исходя не из честолюбия, но из намерения наставить.

Св. Григорий любит картины природы и охотно привязывает к ним свои рассуждения. В речи на память мученика Маманта, приходившуюся на первое воскресенье по Пасхе, изображает он наступление весны такими прекрасными словами: «Все соединяется и скопляется, чтобы возвеличить этот праздник; царица времен года устрояет царице дней [Пасхе] торжественный прием; все драгоценнейшее из своей собственности и прекраснейшее приносит этой в дар. Небо уже блестящее, солнце на нем выше и блистает золотистее; диск луны сияет дружественнее, чище хор звезд. Волны заключают любезный сердцу союз с берегами, облака с солнцем, ветры с воздухом, земля с растениями, растения с глазом. Прозрачнее струятся источники, благоухает луг, тучнеют растения, трава скашивается и агнцы прыгают на покрытых живой зеленью равнинах. С песнями выводится корабль из гавани, и дельфины прислушиваются к ним, прыгая от удовольствия, вбирая в себя воду и выпуская и радостно корабль сопровождая. Земледелец закладывает свой плуг, с молитвой обращая взор свой к Подателю благ; пастух выходит к овцам и волам со своей свирелью; они внимают его песне и проводят весну между деревьями и по лощинам. Рыбак прозирает в глубины, чистит невод и садится на утес; поднимается трудолюбивая пчела на своих крыльях, оставляя улей, заявляет она свою мудрость и опустошает цветы: образец для вас в прилежании. Птица строит себе свое гнездо, другая уже садится в него, третья скользит по воде, там порхает вокруг, оглашает рощу и летает вокруг тебя, как бы передразнивая болтливость человеческого языка. Все хвалит Бога и прославляет Его в нечленораздельных звуках, за все чрез меня приносит благодарность Богу, и таким образом хвалебная песнь твари становится нашей хвалебной песнью, той хвалебной песнью, которую я здесь выражаю. Да, теперь в мире весна, весна духа, видимая весна, в которой и мы принимаем участие, если мы здесь право живем» [883] .

В речи о мире, говоренной в присутствии отца (Слово 6), к свидетельству о гармонии и несравненной красоте в миропорядке присоединяет он свои напоминания о согласии и любви. Но особенно приятно излагает святой отец в речи 26 свои размышления, к каким подал ему повод вид бурно-подвижного моря: «Сам с собой и один пошел я на берег моря, когда день уже склонялся к вечеру, потому что только в это время привык я свои работы рассеивать этого рода отдыхом, ибо и почва не выносит постоянного напряжения, но иногда должна отдыхать; таким образом, я побрел, и мои ноги двигались непроизвольно, тогда как мои взоры блуждали по морю. Но неласков был этот иногда столь приятный вид, когда темно-пурпуровые волны мирно переливаются одна через другую и спокойно и тихо играют с берегом. Не то было тогда! Море всколебалось от сильного ветра и шумело, но я буду говорить лучше словами Священного Писания (ср. Ин 6:18) — волны вырастали вдали одна за другой и поднимались, хотя и на мгновение, на весьма значительную высоту, падали и опять возвышались, разбивались о берег или накидывались на соседний утес и с шумом отскакивали назад, разбиваясь в пенистую и тонкую пыль; там внизу были выплевываемы волнами мелкие камешки, но многие снова отступающей от берега волной были проглатываемы опять; но они сами, эти береговые утесы, стояли неподвижно и непоколебимо, как если бы они никем и ничем не были обеспокоиваемы, кроме как только бьющими в них волнами. Из этого зрелища почерпал я полезные мысли, и когда все это отношу к себе, то наделяет меня это зрелище рассудительностью. Не море ли, говорил я, вся жизнь наша и все вообще дела человеческие? Так много в них бедственного и неустойчивого; все неожиданное в жизни, нас постигающее, суть бури, утес же на бурно-подвижном море есть Христос; на Христе утверждаться должно, здесь можно остаться непотрясенным приражающимися к нам печалями судьбы» [884] .

Точно так же говорит оратор в 34-й речи о целом флоте кораблей, нагруженных хлебом, шедших из Египта в Константинополь: «Это был превосходный и великолепный вид: море, усеянное деревьями и покрытое неким как бы легко подвижным облаком; красота и быстрота кораблей, наряженных как бы для торжественной процессии, легкий ветерок, плавающий на море город, спешивший в наш город. Как это прекрасно! Еще одно славное мгновение обрадуете нас вы и принесете с собой чистую веру» [885] . И в другом месте говорит он: «Так на берегах реки бурями не трогаемая сосна, целый год сохраняющая свою зелень, силой воды ослабляется, корни ее трогаются, почва размывается, дерево грозит упасть, вскоре разрываются слабые узы, его с ней связывавшие, волна в корнях запутывается, увлекает дерево в глубину и наконец разбивает его об утес, дождь и сырость довершают разрушение, ничего на берегу не остается более, кроме слабых следов существования тут дерева. Так и моя душа цвела некогда пред Господом, бури потрясли ее, и она почти взята из меня. Что от нее еще осталось во мне, то ищет укрепления прежнею своею силою в силе Господа» [886] .

Из апологетических творений св. Григория Богослова отличаются красноречивым языком Слова: к гражданам Назианза и префекту; о себе самом и о тех, которые говорили, что он домогался епископской кафедры; последнее «прости» к 150 епископам.

Жители Назианза имели некоторые основания опасаться гнева против себя императорского наместника, были смущены, обратились к Григорию, и тот говорил речь (см. Orat. 17) [887] , чтобы успокоить умы и смягчить префекта. Искусно сумел он воспользоваться отдельными местами Писания и распространить их со значительной убедительностью; излагает он обязанности властей, приводит основания из Евангелия, склоняя к кротости, называет это главной добродетелью властителей, подобно тому как это сделал Цицерон в речи pro Marcello, с которой речь св. Григория и может быть сравнена. Он показывает непостоянство человеческих дел, необходимость в счастье быть умеренным, напоминает о прежней любви префекта к гражданам города, о седых волосах своего отца, жившего вместе с ним, стращает, грозит: «Послушаешься ли ты моей откровенной речи? Закон Христов подчиняет тебя моей власти, потому что и мы властвуем, и наше господство совершеннее. Ты, конечно, одобришь мое прямодушие, потому что ты питомец великого пастыря; именем Христа властвуешь ты, с Ним проходишь свою должность, от Него получил ты меч не для действительного употребления, но для угрозы; храни его чистым, в качестве чистого обетного дара; ты отображение Божие, но повелеваешь точно так же над носящими в себе образ Божий. Почти родство, устрашись первообраза, служи, помня Бога, будь кротким властителем и не походи на жестокого тирана. Подражай Божескому человеколюбию, потому что благодетельствовать — это в человеке первое, что богоподобно. Ты без труда теперь можешь оказать божественное, не упусти случая. Ничто пусть не отклоняет тебя от кротости — ни время, ни отношения твои к сильным сего мира, ни страх, ни надежда, ни блестящее какое-либо почетное место» [888] .

Народ принудил св. Григория принять кафедру Константинопольского епископа; по этому случаю в полном собрании двора говорил он речь (см. Слово 36). В ней он защищается от того, будто бы он домогался чести епископской, говорит, что общество верующих, которому он служил доселе, лучшая его защита, если только оно останется верным его учению, и затем преподает наставления сановникам, знати, образованным и богачам. Особенно красноречивы начало речи и заключение. Вначале объясняет он причины, по которым пользуется любовью общества, и, между прочим, замечает, что ничего не делает бьющего на эффект, театрального, не терпит насилия, пышности и лести. В конце оратор со всей полнотой сердечности преподает такие драгоценные наставления: «Вы, сановники, чтите ваш пурпур; подумайте, как много вам доверено, вам подчинен весь мир, который держится за вашу диадему, за ваш суконный плащ. Что вверху, на небе, то есть Божие; что здесь, внизу, то ваше — будьте же для своих подданных божественными существами, если могу я употребить это смелое выражение. Сердце царево в руце Божией (Притч. 21:1), так веруем мы.

На Боге зиждется ваше могущество, а не на золоте и легионах. И вы, окружающие князей, не гордитесь своей властью. Вы, хвастающиеся своим благородством, облагораживайте свои нравы, или я скажу нечто такое, что хотя неприятно, но все же благородно. Вы были бы воистину благородны, если бы не принимали в свое общество и не возвышали до почестей людей, того не достойных. И вы, мудрецы и философы, и вы, ораторы, гоняющиеся за одобрением народа, поистине я не знаю, каким образом можно назвать вас мудрыми, если вы незнакомы с основами и началами всякой мудрости. И вы, богатые, помните, что опираетесь на зыбкое нечто; освободи твой корабль хотя немного от тяжести, чтобы легче было плыть ему. И вы, живущие в довольстве, уделите от своих избытков и бедным что-нибудь, вы ведь оба страдаете: одни — отягощая тем свои желудки, другие — от голода; ты — от пьянства, он — от жажды. Не презри Лазаря, чтобы не случилось с тобою некогда того же, что сталось с богачом (Лк. 16:20–31). И вы, жители великого города, первого после первого [Рима], первенствуйте не в дурном, а в добродетели. Как гнусно над городами властвовать и в то же время быть рабом вожделений. Первый из городов, который для других должен был бы быть образцом во всем добром, гоняется только за удовольствиями. О, если бы вы отрешились от этих пристрастий и представили из себя град Божий!» [889] Так говорил и так действовал св. Григорий.

Переходим теперь к прощальной речи святого отца, относящейся к отличнейшим произведениям его ума и сердца. Действовав в Константинополе три года, св. Григорий захотел сложить с себя бремя правления обширной паствой и в церкви св. Софии надумал проститься с обществом. Желание святого отца возвратиться в уединение было совершенно искренне, и не только бесконечные споры, ссоры, пустая ревность, подозрения, даже оскорбления и угрозы смертью, но и ослабевшее здоровье побуждали св. Григория просить об увольнении от епископской кафедры, занятой им только за несколько недель перед тем, — но все же отдается он глубокой печали при прощании с обществом, которое при столь многих неприятностях было для него и столь дорого. Он чувствует, что значит оставить столь обширный круг деятельности, такой город, общину, им же основанную и умноженную; воспоминание обо всем пережитом здесь вливает в оратора новую силу и сообщает его речи новый огонь. Сначала перед собранием епископов изображает он общество, каким оно было, когда он пришел, малое, без пастыря, рассеянное, преследуемое, бесправное, и указывает потом на теперешнее состояние его: «Оглянись вокруг и посмотри на венок, тебя обвивающий; взгляни на это славное собрание опытных пресвитеров, на этот сонм дьяконов, на жаждущий учения народ, на мужей и жен; этот венок помогал вить отчасти и я. Не великое ли нечто представляет собою — укрепить через распространение в нем здравых учений город, который служит глазом мира, состоит владычицей суши и моря, посредствует между Востоком и Западом, к которому все стремится со всех сторон и из которого все исходит, укрепить его в такое притом время, когда он раздираем был разнообразнейшими мнениями. И если это умирение относится к обязанностям епископа, то способствовал ему несколько и я» [890] . Святой отец защищает бескорыстие своих расположений и желает увольнения от должности как награды за свои труды: «Позвольте мне успокоиться от моих трудов; почтите эту седую голову, выберите другого, который наследовал бы мне — разумного речью, дельного, вам угодного. Вы видите ведь: мое тело изнурено старостью и болезнями, что пользы вам от слабого старца, который каждый день чуть не умирает не только телесно, но и от забот?» [891] Затем св. Григорий горько жалуется на сварливость епископов, оправдывается, что не пышно содержал себя, и, наконец, кончает речь такими трогательными словами, обращаясь к различным местам и лицам: «Итак, прости, моя Анастасия, получившая от благочестия наименование, потому что ты воскресила нам учение, до того времени презираемое. Ты новый Силом (Нав. 18), где мы вернее всего снова поставили ковчег Завета, после того как в течение сорока лет он скитался по распутиям пустыни. Прости и ты, новое наследие, великий и славный храм Софийский, и остальные все домы Божий, по красоте на этот походящие. Прости, мое епископское положение, составляющее предмет зависти и полное опасностей, и вы, сонм пресвитеров, досточтимых за смирение и возраст. Прости, гармония псаломских песней, вы, честные девы, вы, очи бедных, обращавшиеся к Богу и ко мне. Простите, вы, ревностные слушатели моих речей, толпившиеся массами, среди которых я видал сверкание тайного грифеля, записывавшего мои слова. Простите, вы, царедворцы, верные вашему владыке, но неверные Богу [большей частью — ариане и македониане]. Аплодируйте, кричите громче, выше поднимайте своих напыщенных ораторов [проповедников сектантства]: нем теперь этот мой злой и подвижный язык, столь ненавистный вам. Прости, ты, великий город, приближайся к истине, чти Бога более, нежели как привык. Простите, вы, Ангелы церквей, бодрствовавшие над ними во время моего здесь пребывания, бодрствующие и при моем отсюда отшествии. Прости меня, Пресвятая Троица, единственная моя мысль и мое украшение. Сохрани этот мой народ, мой, хотя и другими опекаемый. О, если бы привелось мне слышать, что ты, Пресвятая Троица, славима от него учением и жизнью. Возлюбленные мои дети! Сохраните предания веры (1 Тим. 6:20), сокровище, которое я вам оставляю, и вспомните огорчения, которыми я здесь был забрасываем!» [892] Такова прощальная речь св. Григория, дышащая местами истинным и возвышеннейшим красноречием. И после долгого времени, протекшего по произнесении ее, она все еще живо трогает наше сердце, как бы вчера написанная.