Чтение онлайн

Иногда поэт, при особенном воспламенении сердца, делает обращения к отвлеченным и духовным предметам, представляя их как бы одушевленными и видимыми, но эти обращения, при исключительной ревности поэта о добродетели, вовсе чужды обычной у других неестественности и холодности; таково, например, олицетворение девства и супружества, мирской и духовной жизни, а также жалоба на демонские искушения. Вот как читается последнее олицетворение в стихотворениях против лукавого: «К Богу взываю. Что это? Беги от меня скорее, беги, злобный зверь, человекоубийца! Для чего тревожишь меня, не потерпев никакой обиды? Иди в своих свиней и наполняй глубины; они готовы принять тебя, низринувшегося в бездну. Но не прикасайся ко мне, иначе низложу тебя крестом: пред его державой все ужасается и трепещет от страха»; «Отойди, отойди от меня, неприязненный человекоубийца! Отойди, страшное привидение, неистовая злоба! Отойди! У меня в сердце Христос: Ему принес я в дар свою душу. Откажись от меня и беги скорее прочь! Ах! Помогите мне, Ангелы-предстатели! Ах! Ко мне приступает мучитель и тать; умоляю вас, друзья, избавьте меня от него!»; «Приходил, приходил ты ко мне, злобный, но остановлен. Как скоро заметил я дым, догадался, что будет и огонь. Сильное зловоние — явный признак змия. А я подъемлю крест. Он страж моей жизни, он связует собой весь мир и приносит его Богу. Убойся креста, отойди, не являйся вторично…» [933] .

В наше время, пожалуй, для многих покажется даже странной такая сильная жалоба на демона-искусителя, но истина явления злых духов у аскетов, при их бдительном внимании к самим себе, возведена до аподиктически [934] очевидной аксиомы, и св. Григорий Богослов, конечно, неложно говорит о себе, что он и сам изгонял бесов; следовательно, ничего нет неестественного, когда он с такой жалобой отгоняет от себя диавола и, чтобы прогнать его, просит предстательства святых Ангелов.

Другое отличительное свойство стихотворений Григория — живописность, то есть такая подробность изображений, которая при полном наглядном представлении всех частных сторон мысли совсем чужда излишества и утомительности, которая и при обширности изображений умеет держаться сжатых и сильных выражений. Особенно в сем случае можно указать в качестве примера изображение суетности жизни человеческой, выгод и неудобств супружества, заблуждений язычества и языческих зрелищ, а также изображение притеснений богатыми и глубокой преданности Григорию его константинопольской паствы. Так, при изображении суеты человеческой жизни поэт сначала рисует картину довольства и счастья всем известных животных [935] , а вслед за сим по контрасту представляет явления прошедшей жизни человечества [936] и неудовлетворимость высоких желаний человеческих в этой жизни. Посему по прочтении такого стихотворения в душе читателя остается самое ясное представление того, что мы здесь не дома, не в отечестве и что наша жизнь вовсе не такова, какой должна быть, несмотря на уверения крайних прогрессистов. Между тем одно прибавление — «не напрасно сотворил меня Бог» [937] — не позволяет томиться безотрадной и безнадежной скорбью. При этом само собой приходит на память известное стихотворение Лермонтова «И скучно, и грустно», хваля которое вслед за Белинским, критики истощили все свое красноречие; при сравнении со стихами Григория о суете жизни оно представляется не более как слабым произведением жалкого мечтателя. Это особенно потому, что в стихотворении Лермонтова говорится только о том разочаровании, которое бывает при апатическом пресыщении предметами страстных вожделений или которое порождается неудачей в приключениях внешней привязанности; только за это автор называет жизнь пустой и глупой шуткой. Не так изображает суету жизни св. Григорий: он горько оплакивает общечеловеческие бедствия, но в то же время совершенно покоряется Божьему Провидению. А какие сильные, впечатляющие и смелые выражения есть у св. Григория, об этом можно судить по строкам, в которых, после изображения немощи и смертности человеческой, он восклицает: «Один и тот же прах и царь Константин, и мой служитель; и горделивым то одно преимущество, что громче над ними плач, пышнее их гробница и дольше хранится на жалком камне надгробная надпись» [938] .

Истинно, немного можно найти примеров, где бы так подробно, живо и увлекательно раскрыта была внутренняя борьба человека с самим собой, борьба его плоти с духом и суета его настоящей жизни, как это сделано в стихотворениях св. Григория Богослова. Особенная заботливость других поэтов о примирении чувственного с духовным всего больше ратует за права первого и легко впадает в крайность эпикурейства, не способного видеть враждебные противодействия чувственности духу и слишком уступчивого в ее пользу; при этом светские поэты, боясь дидактизма, стараются идеализировать все требования чувственности и представляют их в обольстительном виде, но следствием сего бывает чаще то, что доверчивый к этой идеализации быстро ниспадает в самую низшую сферу мрачной действительности, по естественной неспособности тяжелого держаться вверху [939] . Поэтому самое апологетическое изображение предметов низких и недостойных, особенно его внешняя живость, очевидно неуместны в истинно высоких художественных произведениях. Живо сознавая эту истину, св. Григорий как нельзя более свободен от всех подобных недостатков.

Могут сказать, что, заботясь о подробности изображений, Григорий не всегда выполняет все требования образности поэтического выражения. Но если в некоторых стихотворениях истинная поэтическая образность заменяется подбором подобий, подробными указаниями на противоположные предметы или состояния, то это делается так умно и прекрасно, что мы здесь видим и внешние предметы природы в их живой действительности, и их весьма близкое к собственной образности ясное указание на высшие духовные истины. Таково, например, раскрытие неестественности нашего состояния через изображение благополучия животных, указание на долг любви родителей к детям и на обязанности целомудрия через представление примеров подобной заботливости об этих качествах, замечаемой в неразумных животных. Здесь поэт всего более по-видимому старается о живом изображении этих внешних предметов, но между тем проясняет собственную свою идею. Таково стихотворение «Стихи о самом себе, в которых св. Григорий Богослов скрытым образом поощряет и нас к жизни во Христе» [940] . Истинная поэтическая образность, повсюду заметная в этом стихотворении, можно сказать, есть лучшее, нагляднейшее доказательство того, как поэтические образы при собственной своей живости гораздо более говорят о скрытно изображаемой идее, гораздо более удовлетворяют эстетическому чувству, чем точное и прямое обозначение идеи, как будто какой-нибудь темы в ораторских произведениях. Таким образом, в описаниях Григория необыкновенно совмещаются неотъемлемые их достоинства: и внешняя живость представления, и соразмерная подробность, и искусство воспроизводить то, что есть более важного в действительности, искусство особенно важное потому, что неспособно восхищаться незначительными предметами и облекать в богатую форму бедную и соблазнительную мысль. В этом отношении особенно замечательны описание бури, приключившейся во время его мореплавания, описание виденных им во сне двух дев, которые были олицетворенные чистота и девство, видение о храме Анастасии и характеристика людей гневливых.

Многие из стихотворений Григория, по крайней мере в некоторых своих частях, носят комический и сатирический характер. При этом, смотря по свойству человеческих слабостей, поэт или тихо и с любовью разоблачает смешную сторону неразумных поступков, например страсти к нарядам, или в порыве сильного негодования преследует самыми жестокими, язвительными и резкими укоризнами тех, которые презирают святыню и явно нарушают права ближних: такова, например, сатира на Максима. «Вот дух времени, — пишет здесь Григорий, — всякий смел на все; подобно грибам, вдруг выбегают из земли и мудрецы, и военачальники, и благородные, и епископы. Что ж выходит из этого? Добродетель унижается, и дерзость остается без наказания. Видно, и тебя привела в исступление какая-то лавровая ветвь? Какие невероятные и неслыханные доселе новости! Саул в пророках, Максим в числе писателей. Кто ж после этого сдержит свою руку? У всякого есть бумага и трость; и старухи могут говорить, писать, собирать вокруг себя народ. Писать смеешь ты? Скажи же: где и у кого научился? Чьей руки дело этот дар — писать? Вчера речи для тебя были то же, что для осла — лира, для вола — морская волна, для морского животного — ярмо. Теперь же ты у нас Орфей, своими перстами все приводящий в движение. Верно, такую смелость вдохнули в тебя старые няньки, твои помощницы, заодно с тобой слагающие речи» [941] .

Еще искуснее подвижник-поэт разоблачает софистику богачей, которые притесняли бедных, но которые между тем оправдывают себя странным указанием на то, что есть люди и похуже их. «Что ни есть у твоего ближнего, — пишет Григорий богачу вроде Плюшкина, — все гвоздь в твоем глазу. На помощь рукам у тебя готова и клевета. Ты заимодавец бедного и вскоре потом и истязатель его. Ему грозят пытки и оковы. Ты называешь его и другом морскому разбойнику, и жалуешься на него за то, будто вол его сделал когда-то обиду твоим волам. Что же это за обида, скажи мне? Вол такого-то бедняка, жалуешься ты, кричал слишком громко и еще как будто вызывал на драку или уже и одолел твоего вола. И тень от его дерев, падая на твои деревья, причиняет им вред. И мальчик его ходил по твоему полю. И ты представляешь свидетелей, и у него пропадают и вол, и мальчик, и сад. Ты говоришь еще: „Я обогащаюсь неправедно, но иной захватывал во власть свою и целые народы и города“ — и потом тотчас прибегаешь к примерам, чтобы прикрыть свои раны. На это хочу сказать тебе одну басню, басню, очень приличную твоим лжеумствованиям. Смеялся некто над совой. И сова от каждой насмешки увертывалась ловким ответом. „Какая у тебя голова!“ — говорили ей. — „А какая у Дия!“ — отвечала она. — „Какие светлые глаза!“ — „Точно как у светлоокой“. — „Голос неблагозвучен!“ — „А у сороки еще неблагозвучнее“. — „И ноги тонки!“ — „А каковы тебе кажутся у скворца?“ Но, без труда отразив все это, как ни была умна сова, она уступает в одном. Ей говорят: „Посуди же ты, умная, у каждого есть что-нибудь одно, а у тебя все вместе и все чрез меру: и глаза светлы, и голос груб, и ноги тонки, и голова велика“. И дорогая сова, выслушав это, пошла со стыдом. А от тебя не дождешься и сего; напротив того, птица в басне гораздо умнее тебя. Все есть в одном — в том и беда твоя» [942] . Такой комизм в стихотворении св. Григория, конечно, был полезным врачеванием духовных недугов.

К роду сих же стихотворений должна быть отнесена и сатира на епископов, но она много уступает всем другим стихотворениям Григория. Здесь высказываются жалобы на властолюбие, коварство, своеволие и невежество епископов в самых резких выражениях [943] .

Наконец, стоит особенного внимания еще то стихотворение, в котором св. Григорий пересказывает свою жизнь [944] . Здесь поэт поставляет себе целью изобразить собственные свои несчастья в порядке их действительного обнаружения и изображает все это во многих местах чрезвычайно драматично. Собственная его жизнь, по его представлению, была как бы трагической борьбой: первоначально — его давнего сердечного желания с требованиями друга и духовных чад, а потом — пастырской ревности о Православии с коварством неправославных. Здесь, конечно, нет творческого выбора содержания; здесь изображается действительная жизнь поэта, но зато есть истинно художественное выполнение дела. И гениальные мирские поэты (вопреки мнению известных в истории поэзии нигилистов) большую часть содержания своих творений заимствовали из народных преданий, или действительной истории прошедших времен, или собственного своего опыта. Это в сущности не много отличается от изображения собственной жизни, когда оно представляет поэтическое содержание.

При обычном требовании от трагедии ужасных и потрясающих душу коллизий несчастья Григория, конечно, могут показаться слишком малыми и неважными для того, чтобы из взаимного соединения их можно было составить трагическую картину. Самую скорбь Григория, которой пропитано его стихотворение, иные, пожалуй, назовут следствием излишней чувствительности. Правда; кто привык уважать коллизии только в делах рыцарской чести или внешней привязанности, тот здесь не найдет для себя ничего сродного и даже, пожалуй, будет скучать при чтении этого стихотворения. Но тот, кто смирение не считает слабостью, кто не решается посвящать себя высокому церковному служению прежде строгого предварительного самоиспытания, кто убежден в высокой важности иерархического сана и кто, наконец, ясно представляет себе высокое значение в деле оправдания пред Богом святой и правой веры, тот легко поймет, как естественна и справедлива эта глубокая скорбь, которую приписывает себе св. Григорий Богослов при возложении на него пастырских обязанностей и при враждебных действиях против него неправославных, а следовательно, тот не может не сострадать ему от всего сердца. Давно бы, кажется, пора понять, что те ужасные коллизии, в каких поэтическое воображение представляет нам, например, Макбета, Ричарда, Отелло, возбуждают в нас отвращение только к тяжким и громким преступлениям, раскрываемым во всей крайности их развития, но в то же время делают слишком снисходительными к ежедневным нашим нравственным проступкам и неблагородным, своекорыстным желаниям; между тем кто не знает, что по непременному требованию религии и эти последние мы не должны считать маловажными и не должны быть к ним равнодушными. Следовательно, поэтическое изображение и такой строгой нравственной бдительности, по которой страшатся высоких степеней общественного служения как самых тяжких несчастий, глубоко сокрушаются о самых мгновенных внутренних преткновениях и падениях, должно иметь для всех существенную важность.

В драматических произведениях ищут особенно живое очертание характеров как главного действующего лица, так и соприкасающихся с ним лиц. Этому требованию как нельзя более удовлетворяет стихотворение Григория о своей жизни. Передавая свою собственную жизнь (более духовную, внутреннюю), те скорбные мысли и чувствования, которые порождены неожиданным возведением на высшие церковные степени, св. Григорий не только хорошо знакомит читателей с самим собой, но в то же время дает живую, верную характеристику своим родителям, другу, императору Феодосию и особенно цинику Максиму.

Кроме этого главного содержания, в эпизодических картинах поэт представляет живописное изображение современного ему состояния церквей и особенно возмущавших тогда ересей, а также деяний Второго Вселенского Собора. По всему этому рассматриваемое стихотворение св. Григория о своей жизни, как в общей полноте или целости, так и в частях, представляется истинно поэтическим произведением. С этой точки зрения в целом творении Григория не можем открыть ни излишества, ни недостатка. Поэт видимо и намеренно умалчивает о многих обстоятельствах своей жизни для того только, чтобы представить свою жизнь более жалкой и скорбной. Так, он слегка намекает на чудесные или радостные приключения своей жизни, но тотчас же и уклоняется от подробных об этом упоминаний. И самое окончание стихотворения не может почесться не соответствующим главной идее или цели поэта. Хотя св. Григорий свое искреннее, постоянное и сильное желание посвятить себя пустынной созерцательной жизни представляет увенчанным и исполнившимся, но это никак не мирит нашего сердца с несправедливостью низведших его с кафедры епископа, а также со злорадованием и ложными толками по сему случаю его врагов. Вообще, стихотворение представляет собой постоянное соединение эпического рассказа с драматическими монологами, живописных картин с разнообразными сердечными думами, общеназидательных размышлений с личными и глубокими чувствами.