Чтение онлайн

Теоретические заблуждения верующих также доставляли материал для учительной деятельности святого отца. Такова, например, Беседа 13 — „Побудительная к принятию Святого Крещения“; из нее видно, что откладывавшие на продолжительное время принятие таинства рассуждали так: до крещения более или менее позволительно предаваться земным удовольствиям, жить по-язычески, и только потом (по возможности, в преклонном возрасте), очистившись в крещении от всех содеянных грехов, необходимо проводить жизнь, соответствующую званию христианина [976] . Ввиду возможности неправильной оценки значения языческих сочинений как в положительном, так и в отрицательном смысле, святой отец в Беседе 22 поучает юношей тому, „как получать пользу из языческих сочинений“. „Не дивитесь, — говорит он, обращаясь к учащемуся юношеству, — если вам, которые каждый день ходите к учителям и с уважаемыми мужами древности беседуете посредством оставленных ими сочинений, скажу, что сам собой нашел я нечто более полезным. О сем-то самом и хочу дать вам совет, а именно, что не должно, однажды навсегда предав сим мужам кормило корабля, следовать за ними, куда ни поведут, но, заимствуя у них все, что есть полезного, надобно уметь иное и отбросить. А что же это такое и как это различать, сему и научу, начав так…“ [977]

Бесед нравственно-практического и обличительного характера имеем от святого Василия семнадцать [978] — сравнительно очень немного; но на всех сохранившихся до нашего времени отразились характерные особенности того века: все они в высокой степени проникнуты духом современности. Таковы помещенные в 4-й части творений святителя (в русском переводе) [979] Беседы: 6-я — „На слова из Евангелия от Луки: Разорю житницы моя, и большия созижду (Лк. 12:18); и о любостяжательности“; 7-я — „К обогащающимся“; 10-я — „На гневливых“; 11-я — „О зависти“; 14-я — „На упивающихся“ и др.

В Кесарии, как главном городе области, было много богачей, предававшихся без всякой меры роскоши и чувственным наслаждениям и вместе с тем совершенно равнодушно относившихся к тем из своих сограждан, которые терпели страшную нищету. Св. Василий считал своим долгом обличать с церковной кафедры роскошь и жестокосердие богачей. Принимая всегда близкое участие во всех бедствующих и нуждающихся и располагая пользующихся благополучием и достатком к состраданию, знаменитый пастырь-проповедник в особенности возвышал свой голос во время общественных бедствий. Так, великое благодеяние оказал он Каппадокийской области своим словом, будучи еще в сане пресвитера, когда эту область постигло бедствие голода (в 368 году). К этому времени относятся Беседа 8, „произнесенная во время голода и засухи“, а также Беседы 6 и 7, о которых упомянуто выше [980] . Эти-то одушевленные любовью к нуждающимся членам паствы Беседы, вместе, быть может, с другими, не дошедшими до нас, и заставили богачей прийти на помощь тем, кому грозила голодная смерть. „Холодное равнодушие богатых к бедным… простиралось до того, что когда в Кесарии случился голод, то богатые затворили житницы и стали продавать хлеб по недоступной для бедных цене. Св. Василий силой слова заставил богатых отворить житницы для бедных даром… Св. Григорий Богослов справедливо заметил, что „сила слова нашего проповедника в этом случае сотворила чудо““ [981] . Из знакомства с этими Беседами легко убедиться в том, что они могли не подействовать разве на совершенно бесчувственных. В Беседе 7 — „К обогащающимся“ — яркими чертами изображены необыкновенная роскошь богачей, их склонность копить без конца, сверх всякой нужды, и вместе с тем их крайняя бессердечность по отношению к нуждающимся в необходимом. „Богатые домогаются излишнего и бесполезного как чего-то необходимого, и всего им мало на придумываемые ими траты. Разделяют богатство на нужду настоящую и на нужду будущую, часть отлагают себе и часть детям… вот это послужит на домашние расходы, а это отделится на то, чтобы показать себя людям… Мне, — говорит святой отец, — остается только дивиться такой выдумке излишеств. У них тысячи колесниц… У них множество коней, и они, как люди, ведут родословные по родовитости отцов… Узды, подпруги, хомуты — все серебряные, все осыпаны золотом; попоны из багряницы украшают коней, как женихов… У них несчетное множество слуг… Домы сияют мраморами всякого рода… А когда, по разделе на бесчисленные траты, богатство остается еще в избытке, его кладут в землю, берегут в тайных местах, потому что будущее неизвестно, как бы не постигли нас какие-нибудь неожиданные нужды. Точно, неизвестно, будешь ли иметь нужду в зарытом золоте, но не неизвестно наказание за бесчеловечные нравы“ [982] , — замечает святитель, переходя к обличению жестокосердия богатых по отношению к бедным. „Что будешь отвечать Судии — ты, который одеваешь тканями стены, а не оденешь человека; убираешь коней, а равнодушно смотришь на брата, одетого гнусно; даешь гнить пшенице, а не питаешь алчущих?“ — вопрошает проповедник [983] . В этой же Беседе, разобрав и опровергнув отговорки богачей, которыми они хотят оправдать свое отношение к нуждающимся, св. Василий останавливается на следующем рассуждении бездетного богача: „Насладившись богатством в продолжение всей жизни, по смерти сделаю бедных наследниками своего имения, письменно и в завещаниях объявив их владетелями всего моего“, и возражает на это так: „Великая тебе благодарность за щедролюбие, что, лежа в гробнице и разрешившись в землю, стал ты щедр на расходы и великодушен!.. Никто не торгует, когда торг кончился; никто неувенчивается, если пришел по окончании борьбы; никто не показывает своего мужества после брани… Благодарность смерти, а не тебе: если бы ты был бессмертен, то не вспомнил бы о заповедях… Мертвое не приводится к алтарю: принеси жертву живую“ [984] . Картину ужасающей бедности великий проповедник нарисовал в Беседе 6. Здесь в трогательнейших чертах изображено положение бедняка, доведенного нищетой до необходимости продать одного из своих сыновей. После долгих колебаний несчастный отец наконец решается. Но теперь встает перед ним вопрос, разрешение которого опять доставляет ему неописуемые нравственные мучения. „Над чем еще задумывается этот отец? — „Которого прежде продать мне? На которого из них напасть мне? У какого зверя занять мне душу?““ Однако призрак неминуемой голодной смерти для всего семейства выводит его из состояния нерешительности, „и он после бесчисленного множества слез идет продавать любезнейшего сына“. Святитель и в этой Беседе беспощадно бичует в лице приточного евангельского богача безумное пристрастие к богатству и земным удовольствиям, заставляющее закрывать глаза на лишения ближних. „Ты втайне говоришь сам с собой, но слова твои оцениваются на небе. Потому оттуда приходят к тебе ответы. Что же говорит богатый? Душе, имаши многа блага лежаща: яждъ, пий, веселися ежедневно (Лк. 12:19). Какое безумие! Если бы у тебя была душа свиньи, чем иным, кроме этого, порадовал бы ты ее? Столько ты скотоподобен, до того несведущ в душевных благах, что предлагаешь душе плотские снеди!“ [985] Из Беседы 21 „О том, что не должно прилепляться к житейскому, и о пожаре, бывшем вне церкви“ мы видим, что св. Василий уже готов был закончить слово за утомлением слушателей, но он не может обойти молчанием бывшего накануне по соседству с церковью пожара: долгом считает упомянуть о бедственном положении погорельцев, чтобы пробудить чувство сострадания в тех, кого бедствие не коснулось [986] .

Касаясь в проповеди нравственных недугов своих слушателей, св. Василий, в частности, с особенной силой обличал предававшихся неумеренности и пьянству. Из Беседы 14 „На упивающихся“ видно, что у богатых кесарийцев пьянство было возведено в культ, обставлено различными церемониями; при пиршествах наблюдался особый порядок, который вернее приводил к совершенному беспорядку и к полной потере всякого благоприличия [987] . Здесь же дается объяснение тому факту, что проповедники IV века вооружаются против пьянства преимущественно ко времени Пасхи: христиане, проводившие Великий пост воздержно [988] , очевидно, вознаграждали себя в дни праздника праздников за долговременное воздержание [989] . Таким образом, эта проповедь, направленная против распространенного во все времена порока, отмечает характерную черту современных проповеднику нравов. Кроме того, из Беседы „О посте второй“ узнаем, что кесарийцы, опасавшиеся бесчестить невоздержанием самое время поста, предавались пьянству и перед его наступлением. „Пост соблюдают многие и по привычке, и из стыда друг перед другом, — свидетельствует здесь св. Василий, высказывая далее и свои опасения того, что канун поста будет проведен не без излишеств и невоздержания: — Боюсь пьянства, которое охотники до вина берегут, как отеческое некое наследие, потому что иные безумцы, как бы собираясь в дальний путь, нагружаются сегодня вином на пять дней поста“ [990] .

Выше было замечено, что св. Василий в Беседах практического характера касался наиболее важных по тому времени теоретических вопросов; так и наоборот: стремясь к тому, чтобы „все обращать в назидание Церкви“, он преподает нравственно-практические уроки, например в „Беседах на Шестоднев“, говоря об истинно христианском отношении супругов, ввиду господствовавшей в то время свободы половых отношений, против мстительности и пр. [991] По замечанию архиепископа Антония, „нравственно-назидательный элемент господствует почти во всех проповедях“ св. Василия [992] . Таким образом, и признаваемая одной из самых лучших нравственно-обличительных проповедей святого отца стоит в ряду экзегетических бесед: это „Беседа на окончание четырнадцатого псалма и на ростовщиков“. Заканчивая начатое накануне толкование (не сохранившееся), проповедник делает применение стиха пятого этого псалма (сребра своего не даде в лихву) к современным ему нравам и обличает ростовщичество, составлявшее страшную язву общественной жизни того времени, когда для требовательности и жестокости кредиторов по отношению к своим должникам законом не было поставлено совершенно никаких ограничений: иметь дело с ростовщиком тогда значило подвергать большому риску не только целость своего имущества, но и свою свободу и даже самую жизнь. Святой отец в своей Беседе очень картинно изображает те приемы, при помощи которых ростовщик обольщает свою жертву и ставит ее в совершенно безвыходное положение, и со всей строгостью обличает ростовщиков, называя их отношение к своим должникам „верхом человеконенавистничества“. „Ты из чужих несчастий извлекаешь прибыль, со слез собираешь деньги, душишь нагого, бьешь голодного; и ты называешь человеколюбивыми получаемые таким образом прибытки? Горе глаголющим горькое сладкое, и сладкое горькое (Ис. 5:20) и называющим бесчеловечие человеколюбием“ [993] . Не одобряет проповедник и тех, кто доводит себя до необходимости иметь дело с кредиторами. „Брать взаем — начало лжи, случай к неблагодарности, вероломству, клятвопреступлению… Ежели дающий взаем тебе друг, не берись за случай потерять его дружбу. Если он враг, не подчиняй себя человеку неприязненному… Теперь ты беден, но свободен. А взяв взаем, и богатым не сделаешься, и свободы лишишься“ [994] . Однако к тем, кто не может обойтись собственными средствами и принужден прибегать к займам, св. Василий относится скорее с сочувствием и сожалением, как к жертвам не только своей нерасчетливости и легкомыслия, но и действительной нужды. Преосвященный Антоний следующими словами заканчивает анализ содержания этого слова на ростовщиков: „Картины, представленные в слове, носят на себе отпечаток временных и местных отношений; наглядность, живописность и художественность, современность и народность суть отличительные проповеднические качества св. Василия Великого как проповедника-обличителя, которые во всей своей полноте выразились в Словах его на разные случаи“ [995] . Слова и Беседы святого отца, как обладавшие высокими достоинствами и вполне соответствовавшие запросам времени, доставляли ему утешение видеть благие плоды от его нравственно-обличительных проповедей; на нем исполнились слова премудрого Соломона: обличай премудра, и возлюбит тя (Притч. 9:8), как он сам свидетельствует об этом в начале 21-й Беседы [996] .

Перейдем к Григорию Богослову. Посвященный при самом рождении своей благочестивой матерью Нонной Богу и получивший соответственное данному ею обету домашнее воспитание [997] , св. Григорий свой природный ораторский талант развил и усовершенствовал в лучших школах того времени и таким образом, по выражению Небе, сделался „красноречивейшим провозвестником Евангелия на греческом языке“ [998] . Всего от Григория Богослова сохранилось сорок пять Слов, но два из этого числа (4-е и 5-е — обличительные на царя Юлиана) собственно представляют собой полемические сочинения в форме слов [999] .

„Памятовать о Боге необходимее, нежели дышать“, — сказал св. Григорий [1000] , и многие из его Слов всецело посвящены именно раскрытию догмата о Святой Троице, в опровержение вооружавшихся в то время против правого учения о Боге еретиков: ариан, евномиан, духоборцев и др. Догмат о троичном Боге составляет сущность его проповеднической деятельности [1001] . Ему посвящены следующие Слова: 20-е „О поставлении епископов и о догмате Святой Троицы“, пять Слов о богословии (с 27 по 31), 33-е — „Против ариан и о самом себе“ и 35-е — „На память мучеников и против ариан“. Соответствие этих слов догматического содержания запросам того времени вне всякого сомнения, так как обсуждение богословских вопросов и нескончаемые споры на отвлеченно-догматические темы обратились в страсть, и св. Григорий вынужден был обличать безвременность и неуместность богословствования и несоблюдение меры в этом отношении [1002] . В Слове 39, „на святые светы явлений Господних“ святой отец вооружается против языческих праздников и таинств, „обманчивых и неблагообразных“, которые могли привлекать внимание верующих и действовать на них развращающим образом [1003] . В Слове 40, „На Святое Крещение“, обличаются, как и у св. Василия Великого, откладывавшие таинство крещения до старости. В Слове 32 св. Григорий дает наставление „о соблюдении доброго порядка в собеседовании и о том, что не всякий человек и не во всякое время может рассуждать о Боге“. Современники святого отца, имевшие, как видно из этого Слова, непреодолимую склонность к учительству и к религиозным спорам, стремление к проникновению в непостижимые тайны боговедения, без сомнения, нуждались в наставлениях этого рода.

У св. Григория, как человека, более склонного к отвлеченному богословско-философскому мышлению, мы встречаем мало поучений нравственно-практического характера в строгом смысле; однако он не оставляет без обличения выдающихся недостатков и пороков своего времени, даже и в своих Словах догматико-полемического содержания не упуская из виду жизненно-практической цели проповеди [1004] . В особенности святого отца занимают и беспокоят нестроения в церковном клире. Он касается в своих Словах непорядков при самом избрании и посвящении епископов, обличает их за споры о первенстве. Вот как описывает он недостойных служителей Церкви, деятельность которых могла приносить только вред: „Вчера святотатцы, а ныне священники, вчера не смевшие приступать к святыне, а ныне тайноводители, устаревшие в пороках и новоявленные в благочестии… им больше надобно приносить жертв за себя, нежели о людских невежествиих (Евр. 9:7)“ [1005] . Обличая недостатки клира, святой отец не щадит духовных сановников и даже с особенной силой вооружается против них; он мужественно выступает против недостойных служителей алтаря, не подготовленных к великому служению и происками достигших высокого положения в Церкви; он является беспощадным обличителем безумной роскоши и распущенности нравов высшего духовенства. В Слове 42, „прощальном, произнесенном во время прибытия в Константинополь ста пятидесяти епископов“, св. Григорий противопоставляет себя тем предстоятелям церквей, которые без меры были преданы роскоши: „Может быть, и за сие будут порицать меня (ибо уже и порицали), что нет у меня ни богатого стола, ни соответственной сану одежды, ни торжественных выходов, ни величавости в обхождении. Не знал я, что мне должно входить в состязание с консулами… которые не знают, куда расточить свое богатство… Не знал, что и мне надобно ездить на отличных конях, блистательно выситься на колеснице, что и мне должны быть встречи, приемы с подобострастием, что все должны давать мне дорогу и расступаться предо мною, как перед диким зверем, как скоро даже издали увидят идущего“ [1006] . Так мог говорить только тот, кто сознавал свою правоту, свою свободу от приманок чувственности и суетности, кто ревновал о славе Божией и заботу о вечном спасении своих пасомых считал своим священным долгом.

При общественных бедствиях и нестроениях св. Григорий являлся к верующим со словом утешения для одних и обличения для других. Таково Слово 15, „говоренное в присутствии отца, который безмолвствовал от скорби, после того как град опустошил поля“. Описав печальное зрелище опустошенных полей в то время, когда уже близка была жатва, проповедник напоминает слушателям о том, что сокровищницы гнева Божия заключают и еще более тяжкие испытания и бедствия; необходимо поэтому прибегнуть „к милосердию Божию, слезами приклонить к себе Того, Кто милости хощет (Мф. 9:13; Ос. 6:6)“. Затем он обращается с вопросом: „Отчего все это и какая причина бедствия?“ Из перечисления проступков, навлекших гнев Божий, ясно, в чем должно проявиться обращение к Богу наказанных грешников: „Один из нас притеснил бедного… другой осквернил землю лихоимством и корыстолюбием, собирая, где не сеял, и пожиная, где не расточал… не оказал милости вдове и сироте, не дал хлеба и малого пропитания просящему» [1007] и т. д. Различия в положении бедных и богатых св. Григорий касается во многих из своих Слов, располагая имеющих достаток по-христиански относиться к нуждающимся (см., например, Слова 43 и 44). В Слове 14, озаглавленном «О любви к бедным», проповедник, начав с выяснения той мысли, что любовь к бедным составляет превосходнейшую часть важнейшей христианской заповеди о любви, далее изображает необыкновенно бедственное положение прокаженных и располагает слушателей сострадательно относиться к этим несчастным [1008] .

Два Слова произнесены св. Григорием в предотвращение нарушения общественного спокойствия: это Слова 17 и 23. В первом из них, «говоренном встревоженным жителям Назианза и прогневанному градоначальнику», он делает соответственное внушение и народу, и лицам начальствующим, смело заявляя последним, что закон Христов и их подчиняет его пастырской власти [1009] . Поводом для второго Слова послужила распря в народе, вызванная несогласием между некоторыми епископами. В Словах 34 и 35 великий пастырь разделяет со своими пасомыми радость: в первом — по случаю прибытия из Египта хлебных припасов, в которых нуждались и которых долго ожидали жители Константинополя [1010] ; во втором — по тому случаю, что православным возвращена была, по приказанию императора Феодосия, церковь, которою завладели ариане [1011] . Довольно значительное число Слов сказано было св. Григорием в объяснение своих собственных поступкови в предупреждение могущих возникнуть недоразумений между ним и его пасомыми. Таковы, кроме упомянутого выше Слова 42 — прощального, Слова 1, 2, 3, 26, 33 и 36. Начало Слова 36 свидетельствует о том внимании, с каким жители Константинополя [1012] относились к Григорию Богослову как церковному витии: «Дивлюсь! — говорит он. — Что располагает вас столько к словам моим? Отчего берет над вами такую силу моя речь, речь чужеземца, может быть — слабая и не имеющая никакой привлекательности? Даже кажется, что у вас такое же ко мне влечение, какое у железа к магниту… Подлинно это чудная цепь, и ее соплетает Дух Святой, связуя неразрывными узами!» [1013] То же читаем и в Слове прощальном: «Простите, любители моих слов, простите и эти народные… стечения, и эти трости, пишущие явно и скрытно, и эта решетка, едва выдерживающая теснящихся к слушанию!» [1014] Не только те Слова, в которых проповедник жил одной жизнью со своими слушателями, где он обличает их нравственные недуги и предлагает средства к их уврачеванию, делит с ними радость и печаль, является миротворцем, где старается выяснить свое отношение к пастве и предупредить возможные недоразумения, привлекали внимание слушателей и заставляли их тесниться около кафедры св. Григория, но и его отвлеченно-догматические Слова о тайне Святой Троицы, соответственно запросам того времени, представляли для них глубочайший интерес и, ввиду усилившейся до невероятных размеров страсти к догматическим спорам, которые поглощали все внимание верующих и отвлекали их от вопросов нравственно-практических, являлись совершенной необходимостью, были вполне отвечающими запросам современности. «При всеобщем внимании к великому догмату, — пишет преосвященный Филарет Черниговский, — слова св. Григория о нем могли быть доступны для всех или, по крайней мере, они были необходимы для всех, особенно в том виде, в каком говорено в них о догмате. Неумеренный жар, с каким вступали тогда в споры о таинствах веры люди, призванные совсем не к тому, люди, унижавшие истину спорами о ней, был неразумен. И сей-то жар охлаждал Григорий, его-то вводил он в свои границы, вместо него-то он возбуждал живительную теплоту любви деятельной» [1015] .

Св. Иоанн, архиепископ Константинопольский, получивший за свое красноречие прозвание Златоуста [1016] , в своих Словах и Беседах оставил совершеннейшие образцы для подражания проповедникам всех времен. Проповеднические труды Златоуста в такой степени удовлетворяют требованию современности, что в этом отношении он безусловно превосходит всех проповедников и древнего, и нового времени. По отзыву профессора Барсова, у Златоуста «критический анализ современных ему теоретических настроений мысли и практических стремлений достигает до своего апогея, до того, что проповеди этого вселенского учителя служат лучшим источником для культурной и бытовой истории его времени» [1017] . Его Слова и Беседы представляют настолько целостное и обстоятельное изображение нравов его времени, что профессор А. Ш. Пюэш имел возможность с успехом выполнить задачу, предложенную Академией нравственных и политических наук: «Изложить по сочинениям св. Иоанна Златоуста (а значительнейшая часть их — Слова и Беседы), каковы были нравы его времени» [1018] . От св. Иоанна Златоуста сохранилось литературных трудов вообще и проповеднических в частности более, чем от какого-либо другого отца Церкви; но многое или затеряно, или еще не открыто до настоящего времени [1019] . Лучшие из гомилий Златоуста относятся к годам его служения в Антиохии в сане пресвитера (387–397 годы) [1020] . Положение архиепископа столичного города было менее благоприятно для проповеднической деятельности в следствие сложности архипастырских обязанностей и забот, а также обстоятельств личной жизни святого отца.