Чтение онлайн

В частности, постепенное развитие коварного замысла лжеепископа Максима раскрыто совершенно верно в отношении психологическом, а также живо и осязательно и для чувства; здесь можно встретить и резкое сатирическое изображение лицемерия Максима, а вместе с сим и добродушное снисхождение к его слабостям, и воодушевленное негодование на бесчестное его домогательство архиепископского престола. Посему хотя в этой характеристике нет упоминания ни о трупах, ни о крови, ни о кинжалах, ни о яде — почти всегдашних атрибутах трагедии, но, тем не менее, покушение сделать предметом своей корысти и честолюбия самое высокое и священное звание, это покушение представлено очень возмутительным и оскорбительным для сердца, проникнутого должным благоговением к святыне.

Речь, влагаемая поэтом в уста его родителя, при своей краткости поражает особенной естественностью и способностью поэта проникаться чужими мыслями и чувствами. А собственная его молитва на корабле, речь его перед Собором — это поток слов, прямо и искренно льющихся из сердца. Самое размышление, направленное против господствующих арианских мнений, и общее суждение о заблуждениях других еретиков, против которых он ратовал всей силой своей благочестивой ревности и благопокорного терпения, и это суждение, при всей отвлеченности некоторых мыслей, так же пригодно и уместно, как, например, рассуждения английских правителей о политическом состоянии европейских государств и о современных войнах в исторических драмах Шекспира.

В заключение разбора стихотворений Григория остается пожалеть о том, что эти творения существуют для нас только в простом прозаическом переводе. Конечно, поэтические их совершенства ярко просвечивают и в переводном русском языке, но все же отсутствие гармонической музыкальности подлинного стиха составляет важную и великую потерю. С восполнением этого ощутимого недостатка вполне можно быть уверенным, что эти стихотворения могли бы поспорить своим достоинством со многими прославленными лирическими произведениями, заменить многие из известных у нас настольных поэтических сочинений. Св. Григорий Богослов упражнялся в стихотворстве, между прочим, по собственному его добродушному признанию, и для того, чтобы иметь преимущество пред прославившимися у греков поэтами. И он действительно много возвысился над ними как в самом взгляде на поэзию, так и в выполнении дела; дав лучшее и достойное содержание своим стихотворениям, он исключил из сферы предметов поэтического выражения все низкое и грубое, и действительно, при своей усиленной крайности, оно не нуждается в новом оживотворении и изображении, тем более что оскорбительное для нравственного чувства и для нетвердых в добродетели служит всего более поводом к новым падениям. Поэтому-то даже при изображении языческого нечестия и разврата св. Григорий не описывал самых крайних степеней развития зла, чего можно было бы ожидать от писателей так называемой натуральной школы [945] . Что касается до поэтического выражения и раскрытия, то в круге избранного содержания Григорий Богослов действовал совершенно свободно и полновластно и озарил это содержание таким ясным светом, какой невозможно найти ни у кого другого из поэтов. Важно и то, что при всех воплях о суете жизни он весьма далек от того ропота, какой дозволяли себе разочарованные мечтатели. Все это такие совершенства, которые необходимо иметь поэтическим произведениям во всякое время. А тем, которые порицали его стихи за внешнюю форму, св. Григорий написал в ответ только такие слова: «Охуждаешь размер моих стихов, но это потому, что сам не наблюдаешь размера, когда пишешь ямбами и производишь на свет какие-то выродки стихов. Какой слепец узнавал видящего? Кто, не двигаясь с места, догонял бегущего?» [946] Из этого видно, что деланные ему порицания были совершенно несправедливы.

Впрочем, говоря таким образом, не лишним почитаем напомнить, что главная заслуга св. Григория Богослова не в том, что он поэтически изложил христианское учение, а в том, что с апостольской ревностью защищал святую веру от нападений ее врагов и передавал ее другим во всей ее чистоте и целости. Истины религии христианской имеют сильное влияние на наши души и в том случае, когда излагаются в простоте веры и без всякой искусственности. Но если Григорий Богослов, исполняя свое высокое служение Церкви, не уступал прославленным мирским поэтам в самой художественности изложения христианского учения, то тем безответственнее пред Богом все христианские писатели, чем они равнодушнее к поэтическим творениям сего великого отца Церкви.

Предмет христианской проповеди составляет вечное и неизменное евангельское учение о спасении, преподаваемое верующим в согласии с церковным Преданием через пастырей или через лиц, имеющих особое полномочие от Церкви на служение слова [948] . Единственная цель церковной проповеди — содействие верующим в достижении ими вечного спасения через устроение земной жизни соответственно евангельскому учению [949] . С особенной последовательностью и настойчивостью мысль об учении Господа нашего Иисуса Христа как единственном предмете христианской проповеди проведена профессором М. М. Тареевым во второй главе его критических очерков «По вопросам гомилетики». А один из новейших иностранных гомилетов (Геринг), определив проповедь как живое свидетельство о Христе и совершённом Им деле спасения, находит возможным и самую проповедь именовать евангелием, поскольку она, соответственно своему назначению, изображает перед верующими Христа Иисуса, Который сделался для пас премудростью от Бога, праведностью и освящением и искуплением (1 Кор. 1:30) [950] . Такое понятие о предмете и цели проповеди всецело основывается на Священном Писании. По словам профессора Барсова, «вопрос о том, что такое проповедь… по самому своему существу или природе… в Священном Писании решается (и именно в указанном смысле) до того ясно и категорически, что не остается ни малейшей возможности, с точки зрения церковной, для какого-либо иного его решения» [951] . Отсюда ясно, что не все то, что говорится с церковной кафедры посвященными или уполномоченными от Церкви лицами, есть проповедь в истинном значении этого слова. По замечанию того же профессора, «проповедь утрачивает свою природу, перестает быть проповедью, не только когда перестает говорить о Христе и Его учении, но и тогда, когда в самом учении о Христе отрешается от символического учения Церкви и вдается в спекулятивные изыскания о вере» [952] .

Учение о Христе Спасителе, о Царствии Божием и вечном спасении заключается в Священном Писании, которое понимать и толковать (нам, православным) следует согласно с учением Церкви; но если существуют, по повелению Спасителя, пастыри — учители, то, очевидно, не для буквальной передачи Откровенного учения с принятыми Церковью толкованиями его, что можно было бы заменить чтением. «Проповедник христианский не есть простой чтец Божественного слова… его речь должна вытекать из глубины его души, из глубины его верующего, искренно убежденного сердца» [953] . Проповедник должен, следовательно, привносить нечто от себя. Американский проповедник Брукс дает проповеди следующее определение: «Проповедь есть передача истины через посредство личности» [954] . Но всякая личность, развиваясь, постоянно изменяется, а вместе с тем изменяются требования и запросы целых человеческих обществ; поэтому задача проповедника не только быть верным неизменной евангельской истине, но и применять неизменное учение о спасении к непрерывно изменяющимся условиям времени и состоянию слушателей. Таким образом, в проповеди необходимо различать два элемента: неизменный, заимствуемый из слова Божия, и постоянно изменяющийся, привносимый личностью проповедника и обуславливаемый нуждами и запросами тех, кому преподается учительное слово [955] . По замечанию профессора Тареева, жизнь выдвигает и такие вопросы, «на которые нет в слове Божием буквального ответа, но к решению которых надлежит еще применить слово Божие» [956] . В этом заключается обязанность пастыря-проповедника. Я. Зарницкий, определив проповедь как «изложение и изъяснение вечных истин, неизменно возвещаемых в Церкви, применительно к тем постоянно изменяющимся обстоятельствам времени и места, в которых проповедник находит своих слушателей», делает отсюда такой вывод: «В этом определении заключается и причина, по которой необходимо постоянное составление новых проповедей, и одно из существенных условий для их действенности — требование современности [957] .

Второй, изменяющийся, элемент проповеди называется в гомилетике современностью проповеди [958] . Сам Спаситель наложил отпечаток современности на Свое Евангелие, то же видим в проповеди апостолов, их учеников и преемников и всех пастырей-проповедников, стоявших на высоте своего призвания. Понятно, что современность проповеди имеет важное значение для ее действенности. Без удовлетворения этому условию проповеди были бы для слушателей, не могущих отрешиться от насущных нужд и интересов переживаемого времени, малопонятны, безынтересны, а следовательно, и бесплодны [959] . От недостатка этого именно элемента и зависит в весьма значительной степени безуспешность и малоплодность проповеднической деятельности. Ради плодотворности церковного учительства проповедник, следовательно, не должен быть безучастным к запросам своего времени, ко всему тому, что в данную минуту волнует и смущает, радует или печалит слушателей. По Златоусту, „священник должен… знать все житейское не менее обращающихся в мире и быть свободным от всего более монахов, живущих в горах“ [960] . Феликс Дюпанлу, епископ Орлеанский, обращается к пастырям-проповедникам со следующим наставлением: „Мы должны пойти и убедиться в действительных, гнетущих и настоятельных нуждах слушателей и принять их во внимание. Только в таком случае мы и сделаемся ловцами человеков“ [961] .

Для выяснения важности и значения элемента современности в проповеди остановимся на проповеднических трудах трех величайших отцов и учителей Церкви золотого века христианской литературы — на Словах и Беседах свв. Василия Великого, Григория Богословаи Иоанна Златоуста. Высокое достоинство и жизненное значение их учительного слова признаны христианскими учеными различных исповеданий и направлений на протяжении пятнадцати веков. Мы же в особенности, как получившие сокровище веры Христовой с Востока, в настоящее смутное и тревожное время, когда столь ощутительна нужда в живом и действенном пастырском слове и вместе с тем когда понятия о пастырско-проповеднической деятельности так сбивчивы и неустойчивы, должны вспомнить, что свет — с Востока, и, обратив туда свои взоры, перенестись мыслью к тому времени, которое признается временем полного расцвета христианской проповеди.

Пастырско-проповедническая деятельность трех великих святителей относится к тому веку, в котором свидетельство о евангельской истине словом окончательно заступило место мученичества предшествовавшего времени [962] . До издания знаменитого эдикта Константина Великого в 313 г. главным образом кровь мучеников была семенем христианства]; с этого же времени христианские пастыри получили возможность беспрепятственно трудиться на поприще распространения и укрепления веры Христовой, благовествованием рождая (1 Кор. 4:15) новых чад для Церкви и посредством проповеди утверждая в правилах веры и благочестия уверовавших. Поименованные святители имели огромный успех в качестве проповедников, и это в значительной мере можно объяснить тем, что они всегда излагали перед своими слушателями Божественное учение применительно к нуждам и запросам времени. В этом можно убедиться уже из одного рассмотрения тем, которые вселенские учители избирали для своих Слов и Бесед. Мы видим, что в проповедях с догматическим содержанием они излагают преимущественно и даже исключительно те пункты христианского вероучения, которые в то именно время требовали всестороннего выяснения, так как служили предметом нескончаемых рассуждений и споров в домах и на улицах, между мужчинами и женщинами, между образованными и неграмотными, так как из-за них легко возникали волнения и раздоры в Церкви Христовой. По замечанию профессора Говорова, „догматы в то время сделались в полном смысле слова общественными вопросами“ [963] . Великие святители обличают с силой и постоянством еретиков своего именно времени, опровергают те именно заблуждения иудейства, язычества и ученого свободомыслия, которые в их век противопоставлялись Богооткровенной религии. В своих Словах и Беседах они касаются предрассудков, господствовавших в среде верующих того времени; вооружаются против нравственных недостатков, характеризующих в особенности ту эпоху. Не оставляют они без внимания и, восходя на церковную кафедру, не обходят молчанием непорядков современного им социального строя. При общественных бедствиях и выдающихся несчастных случаях с отдельными лицами святители являются утешителями и заступниками обиженных и нуждающихся и строгими обличителями жестокосердых и преданных роскоши.

Без сомнения, прежде всего святые отцы старались быть руководителями своих пасомых на пути к вечному спасению; события же и обстоятельства земной жизни имели в их глазах значение лишь в той мере, поскольку то или иное отношение к ним верующих могло благоприятствовать или препятствовать достижению этой главной цели. Первой и единственной заботой их было то, чтобы гнетущие нужды и настоятельные требования времени не служили препятствием в деле достижения верующими нравственного совершенства и спасения, для чего необходимо освещение жизненных явлений с точки зрения евангельского учения. „Святые отцы, оставившие нам достоподражаемый пример в своей проповеднической деятельности, обнаруживали особенную чуткость к запросам времени. Считая главной своей обязанностью изъяснение слова Божия, они прерывали рядовое изъяснение его текста, когда обстоятельства выдвигали перед ними вопиющие нужды времени, и посвящали свое слово разъяснению вопросов, волновавших современное им поколение“ [964] . К этим словам профессора Певницкого можно присовокупить, что святые отцы и при рядовом изъяснении Писания не забывали о современной им действительности с ее сомнениями и тревогами, нуждами и бедствиями, горестями и радостями.

Св. Василий, архиепископ Кесарии Каппадокийской, за свою доблестную пастырскую деятельность вообще получивший прозвание Великого, в частности, заслуживает его и в качестве церковного оратора [965] . Отличительную особенность его гомилетических трудов, дошедших до нас [966] , составляют жизненность и практическая применимость и соответствие их запросам времени в такой степени, что его гомилии имеют весьма ценное значение для истории нравов его века [967] . Св. Василий и в Беседах своих к народу так же, как в сочинениях и письмах, касался тех пунктов христианского вероучения, которые отвергались или искажались современными ему еретиками [968] и представляли глубочайший интерес вообще для всех современников святого отца. Таковы Беседы его „О вере“; „На слова: В начале бе Слово“ и „Против савеллиан, Ария и аномеев“ [969] ; в этих, а равно и в некоторых Беседах нравственно-практического характера и в похвальных [970] св. Василий развивает и доказывает православное учение о троичности, о единосущии Сына с Отцом, о божестве Святого Духа [971] соответственно настоятельному требованию своего времени и запросам своих слушателей. В Беседе 15 „О вере“ проповедник заявляет: „Ныне всякий слух отверст к слушанию богословия, и таковым слушанием не может насытиться Церковь“ [972] ; а из Беседы 24 („Против савеллиан, Ария и аномеев“) ясно видно, что в догматической области наибольший интерес для слушателей представляло выяснение учения о Святом Духе. „Давно замечаю, — обращается к слушателям во время Беседы св. Василий, — что вы недовольны словом, и кажется, почти уже слышу упрек, почему, останавливаясь на том, что все исповедуют, не касаюсь вопросов, возбуждающих много толков; потому что ныне у всякого слух устремлен к слышанию учения о Святом Духе“ [973] . К догматическим Беседам принадлежит и Беседа 9 „О том, что Бог не виновник зла“. Во времена св. Василия среди верующих, решительно отвергавших дуалистическое мировоззрение, часто слышался вопрос, откуда зло в мире, если все сотворено Богом; и многие приходили к тому выводу, что виновник зла в мире Бог, потому что, говорили они, „кого же иного, кроме Бога, мы признаем ответственным за происходящее?“ [974] Философским и естественнонаучным космологическим теориям св. Василий противопоставил изложенное в девяти экзегетико-апологетических Беседах библейское учение о творении мира, о всемогуществе и премудрости Божией; эти Беседы, именуемые „Беседами на Шестоднев“, вполне отвечали запросам того времени и пользовались особенным успехом [975] .