Чтение онлайн

Кроме указанных недостатков, большинству духовных лиц был в высшей степени присущ светский образ мыслей, который обнаруживался различно. Описание этого чувственного образа мыслей того времени особенно часто встречается в стихотворениях Григория «О себе самом» и «Против епископов». Конечно, иное здесь поставлено для украшения, но большая часть сказанного взята из жизни и имеет ясную печать действительности: «Лев, ехидна, змея, — говорит св. Григорий, — более великодушны и кротки в сравнении с дурными епископами, которые все исполнены гордости, но не имеют и искры любви. Посмотри сквозь овечью кожу на волка, пусть он убеждает меня не словами, но делом; я ненавижу учение, которое противоречит жизни; когда я хвалю цвет повапленного гроба (Мф. 23:27), то презираю запах, исходящий от истлевающих членов» [908] . Серьезному, занятому постоянным упражнением в аскетизме мужу св. Григорий противопоставляет светского пастыря, который предается юношеским удовольствиям, играет, поет, угождает чреву и все чувства открывает для житейских радостей. У таких людей, как говорит Григорий, невежество хотя есть зло, но самое маловажное. В своей вере они двуязычны, служат духу времени, а не закону Божию; непостоянны в своем учении, как трость, ветром колеблемая; по отношению к слабым они как львы, а по отношению к сильным как собаки, всюду сующие свой нос и пресмыкающиеся гораздо чаще у дверей людей влиятельных, нежели у дверей людей мудрых… Они гоняются больше за приятным, нежели за полезным. Один из них хвалится своим благородством, другой красноречием, третий богатством, четвертый своими связями; а те, кои не могут похвастать чем-либо подобным, хвастают своими пороками. Но ни один порок не порицает так сильно св. Григорий, как порок лицемерия, грозно осужденный Спасителем. Этот порок кажется ему самым пагубным из пагубных, а потому он истощается в насмешках над теми, которые своей бородой, своим согбенным видом, тихим голосом, робкой поступью хотят казаться благочестивыми, не имея ни души, ни сердца.

Чтобы не утомлять читателя перечислением всех отдельных черт того ужасающего образа, который св. Григорий рисует с огромной толпы духовных лиц своего времени, обратимся лучше к рассмотрению его идеала духовного пастыря и богослова. Этот идеал в продолжение всего служения св. Григория так живо стоял пред его мысленным взором, что не давал ему и минуты покоя и часто исполнял сердце скорбным чувством о своем недостоинстве. Цель теоретического и практического богословия, которое он обыкновенно называл духовным врачеванием, поставлял он в том, чтобы окрылять душу, отвлекать ее от мира и возвращать Богу. «Мы должны, — говорит он, — сохранить в душе образ, если он цел; поддержать его, если он в опасности; обновить, если поврежден. Короче сказать — того, кто принадлежит к горнему чину, должны соделать богом и причастником горнего блаженства… Пастырь должен почитать главной и даже единственной обязанностью очищать души жизнью и учением; будучи сам просвещаем Божественной благодатью, он должен служить для своих пасомых чистым духовным зеркалом, должен приносить священную жертву за своих чад до тех пор, пока не сделает их жертвой богоугодной… Пастырь есть духовный врач. Врачи тел должны переносить разные труды и заботы и, как сказал один мудрый врач, из чужих несчастий собирать для себя скорби. И для чего все это? Для того чтобы больше дней прожил на земле человек, которому, по его порочности, может быть, лучше было бы давно умереть. Но нам, когда мы в опасности утратить спасение души, души блаженной и бессмертной, какой предлежит подвиг, чтобы хорошо и других уврачевать, и самим уврачеваться?.. Наше врачебное искусство гораздо труднее искусства врачевать тело. Оно труднее потому, что последнее мало заглядывает вглубь, более же занимается видимым; напротив того, наше врачевание и попечение все относится к потаенному сердца человеку, и наша брань — с врагом, внутрь нас воюющим» [909] .

В соответствии с этой высокой целью пастырской деятельности св. Григорий требует от лиц духовного звания богоугодной жизни, ибо что не деятельно и не живо в нас самих, то не может быть таковым и в других. «Никто не достоин великого Бога, никто не достоин быть пастырем и приносить Богу жертвы, если он прежде не принес себя в живую жертву Богу или если не сделался святым и живым храмом живого Бога. Как я могу дерзнуть возвещать слово Божие, если я не сделался достойным органом этого слова? Такая ревность не похвальна. Надобно прежде самого себя очистить, дабы иметь возможность очищать других… Пастырь не должен звучать, как поддельная и нечистая монета; не должен содержать в себе вещества дурного, требующего сильнейшего огня. Иначе тем большее произведет он зло, чем над большим числом будет начальствовать, потому что порок, распространяющийся во многих, значительнее порока, останавливающегося на одном. Притом же порок гораздо легче принимается, нежели добродетель. Таким образом, духовный, в котором пасомые желают видеть образец христианской жизни, не должен довольствоваться тем, чтобы избегать порока, но должен отличаться добрыми делами. Он должен не знать даже меры в добре и в восхождении к совершенству, должен почитать не столько прибылью то, что приобретено, сколько потерей то, что не достигнуто» [910] .

Столь же строго требует св. Григорий от церковного учителя, чтобы он имел основательные сведения о Божественных вещах и знал науки человеческие, особенно же философию. «Представителю, — пишет он, — необходимо быть вместе как простым — относительно правоты, так и сколько можно более многосторонним и разнообразным для приличного со всяким обращения, а равно способным к полезной со всяким беседе. Ибо одни, по способностям младенцы, требуют себе в пищу млека, то есть самых простых, первоначальных уроков; а другие имеют нужду в премудрости, проповедуемой между совершенными, в пище высшей и более твердой… Богослов должен иметь верное понятие о мире и мирах, о материи, душе, уме и умных существах, как добрых, так и злых, о всесодержащем и управляющем всеми событиями Промысле, о нашем первоначальном устроении и о последнем воссоздании, о прообразованиях и истине, о первом и втором Христовом пришествии, Его вочеловечении, страданиях, смерти, воскресении — во всех этих предметах он должен дать ответ» [911] .

Но да не подумает кто-либо, что Григорий требует от пастыря невозможного. Если он выражает желание, чтобы богослов знал все пути и откровения Божий, даже до последних оснований, то при этом говорит, что такое познание, совершенно исчерпывающее всякую истину и все глубины Божественного существа, не достигается в земной жизни человека. Настоящее наше познание есть только постепенное приближение к тому познанию, которое соблюдается для нас в небесном блаженстве. «Истинный богослов не тот, кто хочет все [касательно Божества] совершенно понять, ибо неограниченного не может постигнуть существо ограниченное; но тот, кто более, нежели другой, отразил в себе Божественное и имеет в себе образ, тень истины… Совершеннейшее из всего существующего есть ведение Бога. Сие-то ведение частью да храним, частью да приобретаем, пока живем на земле, а частью да сберегаем для себя в тамошних сокровищах, чтобы в награду за труды приять всецелое познание Святой Троицы» [912] .

Но как бы ни был учен пастырь, а если он не имеет при этом смирения, то ученость будет для него не только бесполезна, но даже вредна. Истинный богослов должен сознавать свою немощь и с молитвой обращаться к Тому, Кто силен в немощах. «Образовавшие в себе дар слова, не слишком полагайтесь на сей дар, не мудрствуйте до излишества, паче разума, не желайте во всем, даже и со вредом, одерживать верх; но в некоторых случаях, только было бы полезно, уступайте над собой и победу. Принесите слово в дар Слову, обратите ученость в оружие оправдания, а не смерти» [913] .

Многие из святых отцов Церкви среди многотрудных и тяжких подвигов своего служения Церкви не только не пренебрегали поэзией, но даже сами, и притом в глубокой старости, писали стихи, которые в свое время читались с увлечением. Таковы свв. Григорий Богослов, Ефрем Сирин, Амвросий Медиоланский, Павлин Ноланский, Иоанн Дамаскин и др. Стихотворения некоторых, именно — Григория Богослова и Ефрема, хотя и в прозаическом переводе, но давно уже изданы на русском языке. Можно было ожидать, что почитатели поэтических произведений, весьма пристально разбирающие самые мелкие и незначительные стихотворения народных поэтов, не оставят без внимания и святоотеческие стихотворения, но в многочисленных статьях, касавшихся литературы своей и иностранной, нигде не встречалось даже упоминания об этих произведениях святых отцов. Видимое дело, что наши литераторы соглашаются со старым замечанием Шлегеля, которое читается таким образом: «Опыты оригинального христианского стихотворства имели, конечно, успех в роде лирическом, в песнях и гимнах, но опыты обширнейшие, устремленные к поэтическому изложению христианства, были всегда неудачны и всегда оставались мертвым трудом механического составления или, иначе, метрическим облачением, лишенным внутренней жизни и духа истинной поэзии» [915] . Сколь ни строг этот отзыв, но в нем все-таки признается художественное достоинство лирических святоотеческих стихотворений. Следовательно, и при таком суждении о них не может не показаться удивительным, почему никто из историков поэзии не почтил их никаким разбором, тогда как похвальные, а иногда и восторженные отзывы можно встретить во всяком светском журнале даже по случаю антологических [916] бессодержательных стихотворений. Мысль, что Григорий Богослов — духовный поэт, не могла отстранять от этого труда. И светский писатель не может без сочувствия относиться к истинным художественным произведениям потому только, что они духовного содержания. Чтение подобных стихотворений есть одно из необходимых условий оживления религиозного чувства. Как бы то ни было, мы думаем, что истинные почитатели поэзии не сочтут делом излишним и бесполезным попристальнее ознакомиться и со стихотворениями Григория Богослова, и в этой надежде предлагаем вниманию беспристрастных читателей настоящий разбор и обзор сих стихотворений.

В своих стихотворениях Григорий Богослов, хотя кратко, но ясно, высказывает определенный взгляд назначение поэзии. Поэтому для полнейшего и точнейшего определения характера его стихотворений необходимо прежде рассмотреть его взгляд на поэзию, а потом уже обозревать как содержание его стихов, так и образ раскрытия сего содержания.

Взгляд Григория на словесность вообще и на поэзию в частности возвышался над господствовавшей тогда теорией Аристотеля. Он сильно порицает суетное и пустое красноречие, которое состоит в громкоглаголании и благозвучии, часто восстает против поддельности слова и ценит красноречие не за искусство доказывать различные мысли применительно к обстоятельствам, но за то, что в лицах, имеющих этот дар, не отстают друг от друга и язык, и слух, и быстрая мысль, а также за то, что эти лица живо и сильно могут проникаться предметами, достойными человеческого знания, и это проникновение производить в других. И во времена Григория Богослова слышны были упреки поэзии, и он знал таких людей, которые упражнение в стихотворстве называли преступным человекоугодием и произведениями только из видов тщеславия. Для опровержения таких несправедливых упреков он написал стихотворение о стихах и здесь достаточно объяснил как побуждения, по которым посвящал себя упражнениям в этом роде, так и свой взгляд на поэзию. Вот оно.

«…Я избрал иной путь слова, думаю, хороший, во всяком случае, приятный для меня: я решился свои умственные труды передавать в стихах. Не для того, как, быть может, подумают многие смертные, чтобы легким путем приобрести себе тщетную, как говорят, славу; напротив того, я знал, что мое стихотворство станут порицать, производя его из стремления к человекоугодию, ибо многие о чужих действиях судят по своим собственным. И не потому, чтобы я стихосложение предпочитал священным трудам. Да не отступит настолько от меня Божественное слово! Вы недоумеваете, отчего же я принялся за стихи. Во-первых, я желал, трудясь для других, связать таким образом свою греховность и, при самом писании, писать немного, вырабатывая стих. Во-вторых, для юношей и для тех, которые всего более любят словесное искусство, я хотел предложить приятное врачевство, дать привлекательность убеждениям в полезном, горечь заповедей подсластив искусством. Иногда звук струны имеет целебную силу, если ты желаешь исцеления. Если же угодно, пусть стихи будут тебе вместо пения и лиры: я дал их тебе на забаву, если ты желаешь забавляться. В-третьих, тяжкими опытами я дознал, что дело это, по видимости маловажное, в сущности нелегко, и, не желая, чтобы чуждые писатели превышали нас в словах, я стал говорить в той же форме речи, хотя у нас и есть преимущество в созерцании… В-четвертых, в стихах находил я утешение в болезни, как престарелый лебедь, пересказывая сам себе вещания свиряющих [917] крыльев, не плачевную, но исходную песнь. Прислушайтесь к этим песням, вы, не чуждые нам мудрецы… Да будет тебе известно, что и в Священном Писании многое изложено стихами, как уверяют еврейские ученые… В этом убедит тебя и Саул, освобожденный от злого духа звуками Давидовой лиры. В чем находишь ты вред, если чрез благочестивое удовольствие юноши приводятся к общению с Божеством? Для них неудобна внезапная перемена в нравах; пусть же по отношению к ним соблюдается благосклонная постепенность, а со временем, когда в них укрепится честное, то мы сохраним и доброе. Что может быть плодотворнее такого образа действий?» [918]

По некоторым выражениям сего стихотворения можно подумать, что Григорий поэзию поставляет только в мерной [919] речи и, кажется, лишает ее самостоятельного значения, унижая до служебного средства нравственных целей. Он говорит, что мерная речь служит уроком и услаждением, — одним словом, приятным наставлением, и что, «пиша стихи, он хотел дать привлекательность убеждениям в полезном, горечь заповедей подсластив искусством». Враги дидактизма, почитатели так называемого абсолютного искусства, по которому оно само по себе есть цель, конечно, оскорбятся тем, что Григорий писал стихи для наставления других в истинах веры или деятельности. Но в этом же стихотворении Григорий говорит о себе: «В стихах находил я отраду, как престарелый лебедь, пересказывая сам себе вещания свиряющих крыльев, не плачевную, но исходную песнь». В этих словах заключается достаточное объяснение того, что говорится в похвалу поэзии. Они совершенно однозначны по смыслу известному стиху Гете:

В этом объяснении и ограничении нельзя не видеть необходимого и разумного примирения крайностей — мнимого абсолютного искусства и исключительного, слишком навязчивого дидактизма. Конечно, справедливо, что красота, по наивному выражению одного из наших писателей, — родная сестра истине и добру, и посему подчинять ее и обрекать на рабскую услужливость последним будет противно правам такого близкого родства. Но все эти равно существенные потребности нашего духа не существуют на самом деле так отрешенно одна от другой, как это привыкли представлять почитатели их самостоятельности; истина и добро никогда не спорят так между собой, как слишком ревнивые о сохранении своих прав сестры. В стремлении к одной какой-либо из главных и высоких потребностей души должны принимать (и большею частью принимают) живое участие все силы нашего духа и в этом участии видят как бы удовлетворение своих собственных требований. Поэтому, если Григорий ждет и требует от поэзии наставления, это не доказывает в нем одностороннего и неправильного понимания цели и назначения поэзии. И новейшие поэты соглашаются оставить за ней древнее название учительницы народов, и позднейшие теоретики дозволяют поэтам в своих произведениях выполнять на самом деле слова Горация о поэтах: «Prodesse volunt, lectorem delectando pariterque monendo» [921] . Сам Шиллер, пламенный почитатель собственно прекрасного, дает место в поэтических произведениях наставлениям, когда советует поэтам при изображении своих героев окружать последних формами благородными, великими и со всех сторон ограждать их символами превосходного до тех пор, пока призрак превзойдет существенность, искусство — природу. Все это он считал действительным средством к тому, чтобы изгнать из жизни своих современников легкомыслие и всякие другие нравственные недостатки. Да и тот из наших поэтов, который так язвительно отвечает требующим от поэзии нравственных наставлений: