Чтение онлайн

Письма св. Григория точно так же отличаются ораторским достоинством, дышат умом, язык их легок, содержание далеко от напыщенности. Св. Василий Великий сожалеет только о лаконизме их; это значит, что он желал бы большей длинноты от них — так приятно читать их. В письме 51 св. Григория дело идет даже и о самом стиле писем, потому что Никовул, к которому это письмо адресовано, просил св. Григория изложить, что требуется от стиля писем. Григорий исполняет это желание и требует от письма четырех свойств: оно должно быть ясным, далеким от всякой надутости и сухости, потом приятным, украшенным сентенциями и образностью выражений, антитезы же из него должны быть исключены. Выражение должно быть естественным и искусственность прикрыта. Но особенно св. Григорий желает от письма краткости, хотя длиннота его и может обуславливаться важностью предмета. Эти правила выполняются в письмах и самого св. Григория, составленных с таким искусством и тщательностью, что он, можно думать, подобно Плинию, при издании их в свет назначал для более обширного круга читателей. Письмо 236 может служить образцом лаконичного письма. Это письмо св. Григорий писал для одной матери, посылавшей своего сына к ритору Либанию: «Я, мать, посылаю своего сына к тебе, отцу, родная мать к отцу красноречия; как я о нем заботилась, так позаботься и ты о нем» [893] . К некоему Сакердоту, искренно преданному св. Григорию, позднее же подвергавшемуся преследованиям, писал он много превосходных писем о важности страданий и о терпении (ср. письма 212–216). В письме 222 в трогательных выражениях святой отец утешает сестру Сакердота по случаю смерти ее брата; в письмах 87 и 92 к Филагрию точно так же прекрасно говорится о телесных страданиях. Письмо 12 остроумно. Никовул презирает свою жену, племянницу св. Григория, за ее малый рост, и святой отец пишет: «Ты насмехаешься над Алипианой, показывая тем, как будто бы она недостойна тебя при твоем осанистом росте; о, ты велик, силен и необычаен по росту и крепости. Теперь только узнаю я, что душа подлежит измерениям и взвешивается, что скала дороже перлов [894] и вороны превосходят соловьев» [895] . Особенно нежны письма к св. Василию Великому — 20, 40, 45, 58-е. Одно из них оканчивается так: «Кто на земле относился к чему-нибудь с удивлением столь же высоким, с каким Григорий относится к тебе? Одна весна между временами года, одно солнце между звездами, одно небо, всех нас объемлющее; так и для меня существует один только голос, и это твой!» [896] В письме 80 св. Григорий с грустью пишет к ритору Евдоксию: «Ты спрашиваешь меня, как я себя чувствую. Очень дурно. Я не имею Василия более, я потерял Кесария, моих духовного и плотского братьев. Отец мой и мать моя меня покинули, мог бы я сказать с Давидом. Телесно я также болен; старость начинает тяготить, заботы становятся запутаннее, занятия скученнее, друзья неверными; Церковь остается без способных пастырей, добро гибнет, зло обнажает свою голову.

Путешествие ночное, а ни с какой стороны не видится освещающего факела. Христос спит. Что делать? О, для меня одно только спасение среди этих зол — в смерти. Но и та сторона гроба страшила бы меня, если бы я судил о ней по этой» [897] .

Достоинству стихотворений св. Григория, конечно, вредило, что он писал их, находясь в преклонном уже возрасте, когда истинно поэтический жар начинает уже угасать, все же из них открывается, что св. Григорий обладал действительно поэтическим талантом и что поэзия его не была мимолетным припадком юности. Поэтическим произведениям св. Григория вредило, далее, что содержанием для них избирались предметы богословские, следовательно, изложение предмета должно было отличаться рефлексией и спокойной рассудительностью, а не истекать непосредственно из воззрения на природу; оттого поэтичность представления сказывается более всего в образах, тропах, возвышенности и звучности выражений. Прекраснейшие из стихотворений св. Григория по большей части кратки; это короткие нравоучительные стихотворения, глубокомысленные и грустные сентенции.

Руфин, современник св. Григория, говорит о нем: «Никогда еще мир не видал жизни более благочестивой, не слыхал красноречия более живого и блестящего, не был свидетелем более чистой веры и более совершенной науки, чем представителем каких был Григорий. Это единственный человек, вера которого не была оспорена, заслуги которого всеми признаны; достаточно не согласиться с Григорием, чтобы прослыть за еретика».

Всякое время нуждается в людях, которые бы оживляли и располагали к деятельности слабых и ленивых пастырей Церкви, которые бы своим словом и примером наставляли беспечное духовенство в его священных обязанностях. Для тех, кои приходят на пастырскую должность не по внутреннему призванию, но ради прибытка и господства, в высшей степени необходимо зеркало, в котором бы они со всей ясностью видели безобразие своих мыслей и поступков. Счастлив тот муж, которому Бог дарует быть, как выражается слово Божие, солью и светом мира (Мф. 5:13–14)! Счастлив пастырь, который с ревностью и настойчивостью противоборствует распространению зла и все силы употребляет для насаждения в человечестве прекрасного и доброго!

До того времени, когда жил Григорий Назианзин, христианское общество, только что вышедшее из состояния унижения, было довольно светлым. Гнет и преследования научили его желать чистейшего и полнейшего счастья. Духовенство, жертвуя собой для блага ближних, в горниле внешних несчастий и борьбы очистилось, сделалось внутренне крепче и сильнее. Но во времена Григория Назианзина со званием христианского учителя уже не была сопряжена внешняя опасность; напротив, ему нередко сопутствовали честь, богатство, влиятельность. Привлекательных средств к развращению духовных лиц стало больше, и они произвели множество зол, из которых особенно выделялись следующие.

Богословами владела какая-то очень не гармонирующая с простой евангельской истиной страсть спорить о догматических предметах. Хотя свойственно это было не только духовным лицам, ибо все тогда, как говорят, «догматизировало и спорило», но именно они особенно способствовали возникновению этой тенденции и освящали ее собственным примером. И Григорий Назианзин с воодушевлением и ревностью защищал известные богословские положения и формулы, но при этом он не терял из виду, что есть практически благодетельные истины, что жизнь и дело гораздо более значат, нежели ученые теории. А потому при всяком удобном случае св. Григорий доказывал, что ни один христианин, не говоря уже — богослов, не может быть достойным спасения, если не сохранит заповедей Божиих и не будет ходить в законе Его, что добрые дела суть самые верные ступени к созерцанию [899] .

Другое зло, которое существует во всякое время, хотя не в одном и том же виде, состояло в недостойном способе занимать духовные должности. Это зло достигло таких огромных размеров, что нередко возбуждало в благородных душах совершенное нежелание искать этих должностей и рождало в них стремление жить скорее в спокойном и благочестивом уединении, нежели в мирской суете, прикрывающейся Церковью. «Когда смотрю, — пишет Григорий Назианзин, — на усиливающуюся ныне болезнь языка, на скороспелых мудрецов, на производимых вновь богословов, для которых довольно только захотеть, чтобы стать мудрыми, — тогда ощущаю потребность высшего любомудрия, ищу с Иеремией виталища последнего и желаю быть один с самим собой» [900] .

Решительное влияние на избрание пастырей имели в то время или власть двора, или рекомендация монахов, или воля народа, который свои притязания на право выбора епископа высказывал нередко мятежами и кровопролитием. При этом редко соблюдались какие-либо определенные правила; напротив, часто епископские места получали коварством, происками, наглостью, насилием. Если бы духовное лицо занимало сначала низшую ступень в церковной иерархии, а затем постепенно поднималось до высшей, то это, конечно, внесло бы некоторый порядок и, может быть, воспрепятствовало избранию на первые епископские кафедры совершенно невежественных, даже иногда некрещеных людей. Но такого порядка не было, и потому число недостойных епископов росло с каждым днем. «Некоторые приходят, — жалуется св. Григорий, — от стола, на котором меняют деньги; иные — сожженные солнцем, от плуга; иные от мотыги, за которой проводят целый день; иные оставили кормило или воинство и пахнут еще морской водой или покрыты рубцами; иные еще не очистили своей кожи от сажи трубочистов» [901] . «Не нравы дают им степень, а степень нравы. (Так ужасно извращен порядок!) Они сами еще не очистились, а начинают очищать других. Вчера святотатцы, а ныне священники; вчера не смевшие приступить к святыне, а ныне тайноводители» [902] . «Вчера еще ты был в театре между комедиантами, а что ты делал после театра, о том неприлично и говорить мне, но теперь ты сам представляешь совершенно новую комедию. Недавно ты был любителем лошадей и поднимал пыль к небу, как иной — молитвы и благочестивые мысли, а теперь ты так смирен и смотришь так стыдливо, хотя, может быть, втайне снова возвращаешься к прежним нравам. Вчера ты продавал как ритор право и толковал туда и сюда законы, а теперь вдруг сделался судьей, вторым Даниилом. Вчера ты сидел на суде с обнаженным мечом и свою судейскую кафедру делал законной разбойнической пещерой, вчера ты оправдывал на основании законов воровство и насилие, а теперь ты так кроток и смирен! Трудно поверить, чтобы кто-либо мог так легко переменить свою одежду, как ты свой образ жизни» [903] . «Теперь мы бежим опасности, так что святейшая между всеми должностями делается самой смешной, ибо высшие духовные места приобретаются не столько добродетелью, сколько порочностью: на епископские кафедры восходят не достойнейшие, а недостойнейшие» [904] .

Это нестроение, которое так живо изображает св. Григорий, не было бы возможным в такой степени, если бы необходимым считалось основательное приготовление к духовному званию и порядок в достижении его. Поэтому св. Григорий весьма серьезно указывает на необходимость того и другого. Он горько жалуется, что употребляют все средства, чтобы достигнуть высшей степени совершенства в науках и искусствах, а о самом великом звании и не думают. «Врачом не называется тот, кто не научился распознавать болезни, живописцем не называется тот, кто не делал многих опытов в смешении красок и снятии копий; а духовного находят очень легко, конечно, не трудившегося над образованием себя, а сделанного наскоро, такого, который в одно мгновение посеян и взрос, как говорит басня о гигантах. Мы образуем святых в один день и повелеваем им быть мудрыми, хотя они еще не обладают никакой истиной и не ознаменовали себя никаким добрым делом. Надменный председательствует, поднимает бровь против лучших себя, без трепета восходит на престол и думает, что, получив могущество, он стал и премудрее! Нет, лучшим духовным и достойным высшего места может быть назван только тот, кто более всего заботится о Божественном слове, кто постоянно обуздывает свою плоть и покоряет ее духу и скромно стоит на низшем месте» [905] .

Св. Григорий почитал очень важным, чтобы в Церкви Христовой каждый начинал служение с низших должностей, как в правильно организованном войске или на флоте, и посредством служебного послушания приготовлялся к трудному искусству начальствовать. Ему, который до тридцати лет изучал светские науки и со всем тщанием готовился к занятию богословием и, несмотря на то, уклонялся от принятия великих обязанностей духовного сана, очень тяжело было видеть, что совершенно юные и неопытные люди со страшным легкомыслием ищут духовных должностей и потом делаются соблазном для народа. И потому мы не должны удивляться, если он таких людей бичует самыми горькими насмешками. «У нас, — говорит он, — совершенно не установлена граница между учить и учиться; это дело у нас в беспорядке и запустении, так что большая часть из нас, я не хочу сказать — все, прежде нежели оставят детскую школу и перестанут лепетать, прежде нежели вступят на священную паперть, прежде чем познакомятся с книгами Ветхого и Нового Завета, не говорю уже — прежде чем смоют скверну своей души, то есть грех, уже думают быть учителями и руководителями душ. Если они только научились произнести два или три благочестивых слова, если они только познакомились несколько с Давидом или умеют хорошо набросить свою мантию и показаться по наружности благочестивыми, то уже думают, что все сделали для того, чтобы епископствовать; они думают, что если Самуил от купели был посвящен Богу, то мы, находящиеся в зрелом возрасте, в высшей степени испытаны в божественных вещах, что мы — первые знатоки Писаний и законоведцы» [906] .

То, что так мало чувствовали потребность в основательном приготовлении к духовному сану, что даже необразованным открывался путь к высшим должностям, легко объясняется невежеством и необразованностью многих лиц духовного звания. Так как выгодами этого звания можно было пользоваться без богословской учености, то многие из духовенства предавались лености, а потом выдумывали разные доказательства того, что ученые занятия не только излишни, но даже вредны для христианского пастыря. Они злоупотребляли при этом примерами тех достоуважаемых рыбарей и мытарей, которые хотя не имели богословского образования, но силой своего слова победили мир. Св. Григория особенно возмущало это обидное для богомудрых апостолов сравнение их с необразованными пастырями. «Вы утверждаете, — пишет он, — что апостолы, не будучи учеными, силой слова победили мир. Это правда. Но это было с апостолами, и притом для того, чтобы действие изрекаемого ими слова было тем чудеснее. Я желал бы, чтобы тот, кто основывается на этом примере, хотя однажды доказал такую силу воли, какая обитала в апостолах; пусть покажет, что и он, подобно апостолам, может жить без денег, без постоянного пристанища, без обуви, довольствуясь только насущным хлебом; пусть он обнаружит ту чудесную силу, какую имели апостолы: пусть изгоняет демонов, исцеляет прокаженных, воскрешает мертвых» [907] .