Чтение онлайн

При этом биограф Караваджо упускает из виду одну интересную деталь: если присмотреться, лица и фигуры Юпитера, Плутона и Нептуна похожи друг на друга – художник использует одного натурщика. И это не какой-то случайный человек: в данном случае он выбирает в качестве модели самого себя. Дель Монте получает три автопортрета Караваджо, в которых каждая часть тела прописана с особым вниманием, в особенности гениталии, которые отлично просматриваются в созданной перспективе снизу вверх. Кто-то даже предположил, что Меризи рисует их с натуры, установив зеркало под строительными лесами, стоя на которых он расписывал своды. Весьма вероятно, что принимала участие в создании росписи собака художника по имени Корнаккьо, имевшая, по свидетельствам современников, черно-белый окрас: Цербер с тремя головами – одна рычит, другая лает, третья молчит – определенно имеет сходство с реальным прототипом. Караваджо забавляется, претворяя в жизнь свои открытия, особенно тонко он решил вопрос изображения воздуха. Юпитер касается пальцами тверди, приводя ее в движение. Вселенная представляет собой прозрачную сферу, в центре которой расположена Земля, а вокруг вращается огромное белое светило. Хорошо различимы созвездия, среди которых распознаются знаки зодиака: Рыбы, Овен, Телец и Близнецы. Это дань увлечению заказчика астрономией и одновременно отсылка к дискуссиями вокруг теории Галилея, в которых принимали участие все уважающие себя представители интеллектуальной элиты Рима.

Ни в одном другом дворце мы не найдем подобного изображения – столь же ироничного, откровенного и экстравагантного. Это одна из жемчужин в коллекции дель Монте наряду с театральными пьесами, музыкальными произведениями и модными предметами мебели.

При дворе кардинала

Кардинал был идеальным придворным вельможей – в Урбино он отлично усвоил знаменитое пособие Бальдассара Кастильоне, посвященное придворной культуре. Дель Монте проявляет интерес к разным искусствам, находя в них личное удовольствие. Он не только устраивает алхимические эксперименты и наблюдает в телескоп светила, но и сочиняет и ставит на сцене забавные комедии, затевает беседы с теологами и моралистами относительно последних новинок в области догматических теорий, поет и играет на испанской гитаре. Музыка – это вторая его страсть после химии. В сущности астрономия и алхимия не так уж далеки от музыки. В ту эпоху существовало убеждение, что движение светил производит небесные звуки, и что музыкальные гармонии соответствуют пропорциям звезд и планет.

В 1594 году дель Монте был поставлен папой Климентом VIII во главе Конгрегации по реформе песнопений – нового министерства, перед которым стояла задача реформировать григорианское пение. Это гораздо более важная задача, чем может показаться на первый взгляд: реформа повлечет за собой изменения в литургии, утвержденные впоследствии на Тридентском церковном соборе. Церковь делает ставку на упрощение церковной службы, дабы способствовать большему вовлечению в действо верующих, в том числе представителей простого народа. Особое внимание в структуре мессы уделяется музыкальным интермеццо. Полифоническое пение, служившее основой церковных церемоний в течение веков, постепенно уходит в прошлое: сочетание голосов сходящихся, расходящихся, перекрывающих друг друга, образует красивейшие гармонии, однако при этом текст песнопений оказывается плохо различим и малопонятен. Прихожане воспринимают гармонию звуков, однако смысл не доходит до их сердец. Поэтому кардиналы чувствуют необходимость в переходе к монодии, к простым музыкальным отрывкам, в которых доминирует один голос, произносящий священные тексты, положенные на легко запоминающуюся мелодию. Кроме того, считалось, что этот стиль пения наиболее близок к пению древних греков.

По сути, указанная реформа должна была вернуть церковную музыку к основам гармонии. Во всяком случае так считали композиторы из окружения кардинала дель Монте – в первую очередь Эмилио де Кавальери, основатель кружка Камерата Фьорентина, который активно работает над восстановлением древней монодии. Де Кавальери посещает Палаццо Мадама в годы пребывания там Караваджо. Одновременно с ним во дворце находится Пьетро Монтойа, знаменитый кастрат испанского происхождения, сопранист, который ублажает слух гостей кардинала дель Монте своим сладостным голосом. Скорее всего, именно он выступает в качестве прототипа для одной из наиболее известных картин Меризи данного периода. Уже одно название этого произведения – «Музыканты» (см. рис. 7) – говорит о влиянии на художника музыкального сообщества, действующего при дворе кардинала. Полотно представляет собой настоящую головоломку: в маленьком, тесном пространстве, где невозможно вытянуться в полный рост, трое юношей готовятся к музыкальному концерту. Один настраивает лютню, напевая при этом что-то себе под нос, за его спиной второй юноша только что прекратил трубить в рог, будто его перебили зрители, рассматривающие картину, – оба глядят прямо перед собой, так же, как герои картин «Вакх» и «Больной Вакх». Третий юноша изображен спиной, он внимательно читает партитуру, лежащую у него на коленях, в которой с трудом различимы очертания нот. Картина выглядит настолько оригинальной, что биограф Караваджо Джулио Манчини был готов на все, лишь бы получить ее репродукцию – он тайком подослал художника-копииста во дворец кардинала, разумеется, пообещав щедрое вознаграждение впустившему его мажордому. Он также просит брата прислать ему в Сиену партитуру изображенной на картине мелодии – в те времена она была еще читаема. С чем же связан такой ажиотаж вокруг этого произведения?

На первый взгляд изображаемая сцена имитирует венецианские концерты, копии которых Караваджо не раз созерцал в мастерской своего миланского учителя Симоне Петерцано. Подобные концерты были любимым развлечением знати, изысканных придворных дам и кавалеров; это один из излюбленных сюжетов Тициана, Джорджоне и Веронезе: молодые девушки, влекомые чудесной мелодией, попадают под очарование умелых музыкантов, играющих концерт в ложах и богатых салонах. Однако опять же, если присмотреться, картина Караваджо полна странностей. Во-первых, мы не видим на юношах традиционных дорогих и элегантных одежд, пригодных для любовных свиданий, – их худощавые и чувственные тела укутаны в тунику белого, красного и зеленого цветов, которая обнажает изящные шеи и точеные бедра. Центральный персонаж демонстрирует томный румянец и горящие глаза, герой на заднем плане – роскошные кудри и чувственные, соблазнительные губы. Очевидно, что Караваджо старался придать им женственный, похотливый вид. Это не просто музыканты, а актеры, одетые в древнегреческие костюмы, готовые к выходу на сцену, чтобы сыграть концерт в античном стиле. Художник «поймал» их в момент финальной репетиции, в тесной гримерке, которую дель Монте организовал для них в своем дворце. Скорее всего Караваджо не раз приходилось наблюдать эту сцену воочию.

Как всегда, на картине Меризи встречаются своеобразные персонажи, которые своим присутствием ставят под сомнение поверхностное прочтение изображаемой сцены. За спиной у музыкантов мы видим четвертого юношу, благодаря которому ситуация превращается в непонятный ребус. Караваджо добавляет этого персонажа последним к уже сложившейся композиции. Этот загадочный молодой человек объективно выглядит здесь лишним: лишенный какого-либо музыкального инструмента, он совершенно не интересуется тем, что делают остальные, при этом за его спиной мы видим огромные крылья и колчан со стрелами. Своими изящными руками он отрывает от виноградной грозди ягоду. Нет никаких сомнений: перед нами Купидон. Его присутствие вносит существенные корректировки в интерпретацию картины: многие ученые видят в ней аллегорию любовной страсти, которая зажигается под действием вина и усмиряется при звуках музыки. Как музыкант ищет баланс, извлекая аккорды из лютни, так же и музыка вносит гармонию в душу, обуреваемую любовными страстями. На самом же деле далеко не обязательно уходить в дебри философии, чтобы понять смысл картины. Присутствие юноши, переодетого в бога любви, было вполне уместным в рамках сцены, которая могла разворачиваться во дворце кардинала дель Монте – пасторальная комедия, исполняемая под звуки мадригалов и любовных канцонетт, столь популярных у римской публики. Хроники рассказывают, что в резиденциях кардинала были распространены костюмированные спектакли, в которых были задействованы только мужчины: «Дамы не принимали участия в спектакле, их роли исполнялись юношами, переодетыми в женщин». Так что появление молодого человека в одеждах Купидона ни у кого не вызвало бы удивления.

Музыка в Риме звучит повсюду. В базиликах поют церковные хоры под аккомпанемент оркестра, в ораториях возникает новая мода на песенный речитатив, из которого впоследствии зародится оперное пение, в салонах звучит камерная музыка, часто сопровождающая фривольные спектакли, на улицах то и дело встречаются группы музыкантов, исполняющие песни под звуки гитары, скрипки, теорбы. Шуметь в ночные часы в Риме – своего рода традиция: молодые хулиганы швыряют камни в окна и двери домов, выкрикивают ругательства, сочиняют оскорбительные стишки, мстя таким образом обидчикам. В 1605 году в роли хулигана оказался Караваджо – его обвиняют в том, что он сломал ставни дома Пруденции Бруни, у которой квартировал в то время. Хозяйка, уже полгода не получавшая квартплату, в отсутствие жильца изъяла все его имущество в счет образовавшегося долга. Нетрудно себе представить, какого рода песенки сложил о ней Меризи. Художник обладал музыкальным талантом, умел играть на гитаре. Жесты музыкантов на его картинах выглядят вполне правдоподобно – ощущается непосредственное знакомство Караваджо с разными инструментами. Это прослеживается и в самой первой его картине на музыкальную тему, которая была создана, по всей вероятности, еще до поступления на службу к дель Монте.

Неожиданное появление

Картина «Отдых на пути в Египет» (см. рис. 9) представляет собой невиданную ранее сцену. Изображение путешествия Иосифа, Марии и младенца Христа из Палестины в Египет было распространенным сюжетом задолго до Караваджо. Герои, спасаясь от преследований Ирода, пересекают Синайский полуостров и в какой-то момент останавливаются отдохнуть под пальмой, которая склоняет к ним свои ветви с растущими на них сочными финиками. Однако никто, кроме Меризи, не додумался бы изобразить в качестве центрального персонажа этой сцены ангела со скрипкой, который прилетает на закате, чтобы развлечь уставших героев маленьким концертом. Богоматерь и младенец при первых аккордах засыпают блаженным сном, в то время как Святой Иосиф очарован красотой ангела настолько, что даже вызвался подержать ему нотную партитуру, параллельно с этим он разминает свои стопы, уставшие от долгой ходьбы. Взгляд Иосифа выдает всю гамму его чувств: герой одновременно удивлен появлением ангела и заворожен звуками божественной мелодии. Его нахмуренный лоб выражает вопрос – что же это за наваждение? Однако вполне возможно, что причина этого удивления совсем иная.

Тело ангела скрывает в себе загадку, которую Караваджо представляет нам в форме еле заметного намека. Внешность молодого человека, изображенного в роли небесного гостя-музыканта, имеет некоторые интересные черты. Как и подобает ангелам, он белокур; его длинные волосы собраны, черты лица правильны, ноги мускулисты. От персонажа явно исходит эротический посыл – неслучайно ноты исполняемой им мелодии положены на Песнь Песней, самый чувственный из библейских текстов: Богоматерь в этом отрывке прославляется как невеста, в то время как бедняга Иосиф остается в стороне, точно так же, как это происходит на картине. Но есть еще кое-что: белое полотно, прикрывающее ягодицы ангела, оставляет неприкрытой часть бедер, которые, как мы видим, не имеют ничего общего с мужской фигурой – они, как это свойственно женскому телу, расширяются, образуя плавную линию с талией. Караваджо явно заимствует этот образ у своего коллеги-современника Аннибале Карраччи, он не так давно представил в Палаццо Фарнезе картину «Геркулес на распутье» (см. рис. 30). На ней порок представлен в обличье пышной женщины, изображенной в той же самой позе, что и ангел у Меризи; ее тело точно так же обвивает белая ткань, развевающаяся от ветра и закрепленная на бедрах. Это было слишком явной цитатой, чтобы ее не распознали современники.

В фигуре ангела на картине «Отдых на пути в Египет» сочетаются мужское и женское начало – в ту пору весьма распространены были дискуссии на тему гендерной принадлежности ангелов. Фактически перед нами гермафродит – мифологический персонаж, который как раз в те годы набирает популярность в среде художников и коллекционеров. Спустя всего несколько лет Шипионе Боргезе пригласит Бернини для реставрации античной статуи гермафродита, найденной во время раскопок на месте будущей церкви Санта-Мария-делла-Виттория. Этот экспонат станет одним из главных в коллекции кардинала-племянника. Фигура гермафродита – воплощение неопределенности, иллюзорности и причудливых капризов природы – выглядит необычайно привлекательной в глазах художников XVII века. Она отвечает духу своего времени: человек начинает исследовать пограничные явления природы, реальность сочетается с фантазией, магия – с научным экспериментом. Авторы бросают вызов публике: чтобы разобраться в сложных сюжетах и запутанных сценических лабиринтах, требуется высокий уровень культуры. Произведения искусства скрывают в себе огромное количество зашифрованной информации, и интеллектуалам эпохи Караваджо необходимы поистине недюжинные знания, чтобы воспринять эти скрытые смыслы.

Ангелы – мужчины или женщины?

Загадочные, соблазнительные и вызывающие создания. Некоторые ангелы на полотнах Караваджо выглядят настолько двусмысленно и провокационно, что их не назовешь иначе, как посягательством на религиозную и общественную мораль. И это при том, что в XVII веке значительно повысилась планка цензуры: многие авторы заканчивают свои дни в тюрьме по обвинению в ереси и богохульстве. Караваджо нравится играть с огнем: его ангелы балансируют на грани непристойности. Художник не может отказать себе в удовольствии наделить крылатого музыканта, развлекающего святое семейство во время бегства в Египет, мужскими и женскими чертами одновременно. Широкие бедра и рельефные плечи – перед нами смесь молодой полунагой девушки и мускулистого атлета, одним словом, гермафродита.