Чтение онлайн

Многие афганцы были вдохновлены тем, что сначала талибы не требовали власти для себя. Напротив, они утверждали, что их задача — восстановить законность и порядок, а затем — передать власть правительству «добрых мусульман». Но несмотря на это в период между 1994 годом и взятием Кабула в 1996 году процесс принятия решений внутри Талибана сильно изменился и стал жестко централизованным, секретным, авторитарным и недоступным для народа.

По мере того как Мулла Омар становился все более могущественным и замкнутым человеком, отказываясь путешествовать по стране и встречаться с подчиненными ему людьми, властная структура движения стала повторять все ошибки своих предшественников — моджахедов и коммунистов. Более того, после 1996 года талибы обнародовали свое желание править Афганистаном единолично, без участия других группировок. Они утверждали, что этническое разнообразие страны достаточно представлено внутри самого движения Талибан, и встали на путь полного завоевания страны, чтобы доказать это.

Надежды, возлагавшиеся на талибов, были прямым результатом разложения руководства моджахедов. Во времена джихада руководство моджахедов, расположенное в Пешаваре, пребывало в постоянной междоусобице фракций и лидеров. Партии удерживались от распада не организационной структурой, а волей харизматического вождя или военачальника. В ходе войны эти вожди попадали во все возрастающую зависимость от западных денег и оружия. Им приходилось буквально покупать лояльность своих полевых командиров и бойцов в самом Афганистане, постоянно конфликтуя друг с другом в Пешаваре.

Пакистан лишь подбрасывал дров в огонь раздора. Генерал Зия-уль-Хак командовал пакистанскими войсками в Иордании в 1970 году и помог королю Хуссейну разбить палестинцев. Он познал на собственном опыте ту угрозу, которую может представлять единое партизанское движение для государства, давшего ему убежище. Поддерживая раскол среди моджахедов и не давая им объединиться вокруг одного вождя, Зия-уль-Хак держал их руководителей в зависимости от щедрот Пакистана и Запада. Но когда в 1989 году советские войска ушли из Афганистана и Пакистану нужно было представить внятную политическую альтернативу коммунистическому режиму в Кабуле, равно как и в 1992 году, раскол между пешаварскими партиями был настолько глубоким, что преодолеть его не удавалось даже очень большими взятками. Этот раскол оказал сильное воздействие на политическое будущее Афганистана, исключив возможность создать правительство путем консенсуса.

Вторым элементом руководства антисоветским сопротивлением были полевые командиры, все более недовольные расколом и коррупцией в Пешаваре и тем, что они часто оказывались заложниками в спорах своих вождей и не получали необходимых денег или оружия. Но военная обстановка требовала от них взаимодействия, какая бы борьба ни велась между пешаварскими партиями.

Полевые командиры страстно желали большего организационного единства. Исмаил Хан организовал первую всеафганскую конференцию полевых командиров в провинции Гор в июле 1987 года. На нее собрались более 1200 полевых командиров. Они приняли более 20 решений, и самым важным из них было требование, чтобы они, а не пешаварские лидеры, осуществляли политическое руководство. «Право определять будущую судьбу Афганистана имеют наследники мучеников и мусульмане в окопах, сражающиеся в кровавых боях и готовые к мученичеству. Никто другой не уполномочен принимать решения, определяющие участь нации». [118]

Около 300 полевых командиров снова собрались в провинции Пактия в июле 1990 года и в Бадахшане в октябре того же года. Однако национальная рознь, личное соперничество и желание первыми войти в Кабул в 1992 году положило конец достигнутому было согласию. Битва за Кабул обнажила противоречия между севером и югом, равно как и между пуштунами и другими народностями. Неспособность Ахмад Шаха Масуда пойти на компромисс с пуштунскими полевыми командирами, бывшими в оппозиции к Хекматьяру, даже после взятия Масудом в 1992 году Кабула, сильно повредила его репутации как политика. Ему не удалось вернуть себе доверие пуштунов до тех лор, пока талибы не завоевали север страны в 1998 году.

Третий уровень руководства сопротивлением — это ученые, интеллектуалы, бизнесмены и специалисты, бежавшие из Кабула в Пешавар. Многие из них остались независимыми и отстаивали единство всех оппозиционных сил. Но ни лидеры пешаварских партий, ни Пакистан никогда не давали этим образованным афганцам играть серьезную роль в политике. Вследствие этого многие из них уехали из Пакистана и пополнили диаспору афганских профессионалов. Они оказались на обочине афганской политики и не оказывали никакого влияния на то, что происходило на их родине. И когда в 1992 году они были нужны, чтобы помочь восстановить страну, они оказались недоступны. [119] Пуштунское духовенство и преподаватели медресе рассеялись среди движения сопротивления. Кто-то оказался в руководстве пешаварских партий, кто-то стал полевым командиром, но они не представляли собой единого целого внутри движения, и даже их личный авторитет к 1992 году значительно уменьшился. Улемы были готовы к тому, чтобы Талибан подобрал их.

Когда в 1994 году возник Талибан, ему противостояла только прежняя, вечно дерущаяся, верхушка сопротивления, и президенту Бурхануддину Раббани не удалось ее объединить. В пуштунских землях был полный вакуум власти, а юг был растерзан главарями разных банд. Талибы справедливо считали, что прежние лидеры моджахедов разложились и их нужно устранить. Хотя талибы и относились с почтением к некоторым из лидеров духовенства, бывшим прежде их духовными наставниками, они не позволили им играть какую-либо политическую роль. Талибы не испытывали никаких симпатий и к независимым полевым командирам, которых они обвиняли в разгроме, постигшем пуштунов после 1992 года. Никто из заметных полевых командиров, сдавшихся талибам, не сделал у них военной карьеры. Талибы полностью отвергли афганских интеллектуалов и специалистов, поскольку считали их продуктом ненавистного им западного или советского образования.

Появление Талибана случилось в счастливое для него время, когда коммунистическая властная структура полностью разложилась, вожди моджахедов были дискредитированы, а племенная верхушка — уничтожена. Талибам не составило труда смести прочь немногих оставшихся пуштунских вождей. После этого среди пуштунов не осталось никого, кто мог бы бросить вызов талибам. Теперь у них была возможность создать организацию на основе принципов племенной демократии, опираясь на поддержку низов. Используя ислам как фактор собственной легитимности, Талибан мог помочь народу, но у него не было ни способности, ни желания это делать.

В то же время талибы отказались создать механизм, в который они могли бы включить представителей других народностей, кроме пуштунов. Их преобладание в пуштунских районах могло бы дать им преимущество на севере только в том случае, если бы талибам хватило гибкости соединить сложную мозаику афганской нации под коллективным руководством нового типа. Вместо этого талибы в конечном счете создали тайное общество, руководимое кандагарцами и столь же таинственное, секретное и диктаторское, как правительство «красных кхмеров» в Камбодже или Саддама Хуссейна в Ираке.

Центральный руководящий орган Талибана — Верховный Совет (Шура), по-прежнему находившийся в Кандагаре, городе, который Мулла Омар покинул только один раз (чтобы побывать в Кабуле в 1996 году) и который стал новым центром власти Афганистана. В Шуре преобладали старые друзья и товарищи Омара, в основном пуштуны из племени дуррани, которых теперь называли «кандагарскими», несмотря на то, что они происходили из трех провинций — Кандагар, Гильменд и Урузган, Первоначально Шура состояла из десяти членов (см. Приложение 2), но так как военачальники, старейшины и улемы также участвовали в заседаниях Шуры, то она оставалась аморфной и число участников доходило до 50.

Из десяти первых членов Шуры шесть были пуштунами-дуррани и лишь один, маулави Сайед Гийасуддин, являлся бадахшанским таджиком (он долго жил среди пуштунов). Этого было достаточно до тех пор, пока Талибан оставался в пределах пуштунских районов, но после захвата Герата и Кабула Шура оказалась совершенно нерепрезентативной. Кандагарская Шура никогда не расширялась в достаточной степени, чтобы представлять пуштунов-гильзаев или непуштунов. Она осталась узкой по своему составу и по своим задачам: и не была способна выражать общенациональные интересы.