Чтение онлайн

Участь детей Биби Зухры, как и всех прочих детей, еще хуже. Вот детская площадка, построенная Фондом спасения детей в полуразрушенном жилом комплексе Микройане. Худые, как щепки, афганские дети грустно качаются на новых качелях. Площадка заполнена мусором, оставшимся от войны: старые снарядные ящики, разбитый танк с дырой на месте башни, деревья, поваленные при ракетном обстреле. «На женщин и детей обрушился основной удар, нанесенный войной, — говорила мне Софи Элейссен, директор Фонда спасения детей. — Женщины должны искать еду для своих голодных детей. Женщины страдают от истерии, психических травм и депрессии, они не знают, когда начнется следующий обстрел. Как дети могут положиться на материнскую любовь, если они видят, что взрослые все время убивают друг друга, а мать не может удовлетворить их самые простые нужды? Все постоянно испытывают стресс, дети не доверяют даже друг другу, а родители больше не разговаривают с детьми и даже перестали пытаться объяснить им, что происходит вокруг».

Опрос кабульских детей, проведенный доктором Лейлой Гупта для ЮНИСЕФ, показал, что большинство детей были свидетелями жестокого насилия и не надеются выжить. Две трети детей видели, как людей убивало ракетой, или куски разорванных человеческих тел. Больше 70 процентов из них потеряли члена семьи и больше не верят взрослым. «Все они страдают от страшных воспоминаний, кошмаров и одиночества. Многие говорят, что им не стоит больше жить», — говорит доктор Гупта. Война разрушила основы семейной жизни. Когда дети больше не верят своим родителям, а родители не могут защитить детей, детям не за что держаться в этом мире.

Дети вовлечены в эту войну в большей степени, чем в любой другой конфликт в мире. Все полевые командиры использовали детей в качестве солдат. Некоторым из этих детей было всего 12 лет. Часто это сироты, у которых нет никакой надежды создать семью, выучиться или получить другую работу, кроме солдатской. Талибан, пользуясь своими связями в пакистанских медресе, сагитировал тысячи детей идти на войну. Некоторые части полностью состояли из детей. Дети служили заряжающими, подносчиками патронов и снарядов, караульными и просто солдатами. Попытка ООН в 1998 году ограничить минимальный возраст солдат 18-ю годами вместо принятых 15-ти встретила сопротивление США, Пакистана, Ирана и Афганистана. Отчет организации «Международная амнистия» за 1999 год говорит, что во всем мире более 300 тысяч детей до 18 лет служат в армии [137] . После взятия талибами Кабула участь женщин и детей лишь ухудшилась.

Каждая из женщин, встреченных мною в Кабуле на протяжении 1995–1996 годов, — а тогда журналисты могли свободно встречаться и разговаривать с женщинами на улице, в лавках и в конторах — знала, что если талибы придут, то ее несладкая жизнь станет только хуже. Одна из них — Насиба Голь, видная 27-летняя женщина, которая хотела жить в современном мире. В 1990 году она закончила Кабульский университет и получила работу в одной из благотворительных организаций. Она носила длинную юбку, туфли на высоких каблуках и почти никогда не закрывала лицо, а выходя в город, набрасывала на голову небольшой платок. «Талибан хочет стереть женщин в пыль. Ни одна женщина, самая бедная, самых консервативных взглядов, не захочет, чтобы Талибан правил Афганистаном, — сказала мне Насиба. Ислам говорит, что женщины и мужчины равны, что женщинам следует оказывать уважение. Но то, что делает Талибан, настраивает людей против самого ислама». Опасения Насибы вполне оправдались: когда талибы взяли Кабул, женщинам пришлось исчезнуть из виду. Насиба была вынуждена оставить работу и уехала в Пакистан.

Все лидеры талибов родом из самых бедных, самых консервативных и наименее грамотных южных провинций Афганистана, населенных пуштунами. В родной деревне Муллы Омара женщины всегда ходили полностью закрытыми покрывалами, а девочки никогда не посещали школу, поскольку ее там никогда не было. Омар и его коллеги перенесли обычаи своей среды, свой жизненный опыт, или скорее недостаток последнего, на всю страну, ссылаясь при этом на Коран. Но в стране, где живет столько разных народностей, где настолько различаются уровни развития, никогда нет и не было единых обычаев и правил, касающихся роли и поведения женщин в обществе. И ни один афганский правитель до талибов не требовал, чтобы мужчины непременно носили бороду, а женщины закутывались в бурка.

Остальные районы Афганистана не были даже отдаленно похожи на его юг. Восточные пуштуны, испытывавшие сильное влияние пуштунов Пакистана, гордились тем, что посылают своих дочерей в школу. Многие из них продолжали делать это при талибах, либо содержа собственные деревенские школы, либо отправляя свои семьи в Пакистан. Здесь благотворительные организации, например, Шведский Комитет, финансировал около 600 начальных школ. Из 150 тысяч учеников этих школ 30 тысяч были девочки. Когда пуштунские старейшины требовали школьного обучения девочек, губернаторы-талибы не могли им ничего возразить. [138] В лагерях афганских беженцев в Пакистане десятки тысяч девочек учились в школах. Вне пуштунской зоны все другие народности всеми силами старались дать женщинам образование. Сила Афганистана — в его этническом разнообразии, и женщина исполняла там столько же ролей, сколько было народностей и племен.

Города Афганистана отличались еще большим разнообразием. Кандагар всегда был консервативным, но в Герате женщины из элиты некогда говорили по-французски и подражали модам шахского двора в Тегеране. 40 процентов кабульских женщин имели работу как при коммунистах, так и при моджахедах. Женщины, имевшие хоть какое-нибудь образование и работу, отказывались от традиционной одежды в пользу юбок, высоких каблуков и косметики. Они ходили в кино, занимались спортом, танцевали и пели на свадьбах. Здравый смысл подсказывал талибам, что для завоевания умов и сердец в занятых ими районах стоит смягчить политику в отношении женщин в соответствии с существующими реалиями. Вместо этого талибы сочли Кабул притоном бесчестия, Содомом и Гоморрой, в котором женщин следует палками заставить следовать принятым талибами правилам поведения. А северян они полагали нечистыми мусульманами, подлежащими насильственной реисламизации.

Бескомпромиссная позиция талибов определялась политическими процессами внутри движения и природой их социальной базы. Их новобранцы-сироты, лишенные корней, люмпен-пролетарии войны и лагерей для беженцев — были воспитаны в обществе, состоявшем из одних мужчин. Среди людей из медресе контроль над женщинами и их практическое исключение из общества было символом мужественности и доказательством того, что студент верен джихаду. Отказывая женщинам в праве на признание, Талибан легитимизировал свое положение в глазах этой публики. «Эта война с женщинами происходит из политических убеждений и идеологии, а не от ислама или культурных норм. Талибан — это новое поколение мусульманских мужчин, которые являются продуктом военной культуры. Они провели большую часть своей взрослой жизни в полной изоляции от общества. В афганском обществе женщина всегда была инструментом регулирования социального поведения, поэтому она — значимый символ в культуре Афганистана», — говорила Сима Вали, руководитель афганской благотворительной организации. [139]

Руководители Талибана неоднократно говорили мне, что если они предоставят женщинам больше свободы или возможность посещать школу, то они потеряют поддержку рядовых талибов. Те решат, что руководство поступилось принципами под давлением извне. Они также говорили, что их солдаты могут соблазниться новыми возможностями в области секса и не станут сражаться с прежним пылом. Поэтому угнетение женщин стало критерием исламского радикализма талибов, их решимости «очистить» общество и поддержать на высоком уровне дух своих солдат. Женский вопрос стал платформой сопротивления талибов попыткам ООН и западных правительств склонить их к компромиссу и умерить свою политику. Компромисс с Западом означал бы поражение, признание собственной неправоты, а твердость означает победу.

Радикальные талибы перевернули аргументы своих противников с ног на голову. Они говорили, что это Западу следует умерить свои требования и приспособиться к Талибану, а не талибам — признавать универсальные права человека. «Мы знаем, что за образование нужно ООН. Это все большая политика неверных, которая дает женщинам свободу творить непристойности, которая ведет к прелюбодеянию и разрушает ислам. Любая исламская страна, где прелюбодеяние входит в обычай, распадается и становится добычей неверных, потому что мужчины там становятся подобны женщинам, а женщины не могут защитить себя.

Все, кто говорит с нами, должен делать это с позиций ислама. Священный Коран не может быть приспособлен к требованиям других людей, это люди должны изменить себя так, как требует Священный Коран», — говорил генеральный прокурор маулави Джалилулла Маулвизада. [140] Но Талибан не смог бы объяснить, как столь глубокая религия, как ислам, может так сильно пострадать от прелюбодеев.

Все пуштунские племена соблюдали пуштунвали, кодекс обычного права, который давал племенному совету — джирге — право суда, особенно в случае споров о земле, женщинах или убийства. Линия, разграничивающая шариат и пуштунвали, всегда была несколько размыта. Наказания талибов заимствованы скорее из пуштунвали, нежели из шариата. Но пуштунвали применялся в разной степени разными пуштунскими племенами и никогда не регулировал жизнь других народностей. Решимость талибов навязать законы пуштунвали– шариата другим народностям только усугубила этнический раскол в Афганистане. Непуштуны сочли это попыткой навязать всей стране обычаи кандагарских пуштунов.