Чтение онлайн

Сильвестр помолчал, глядя в огонь, а потом снова взглянул на меня:

— И это ненастоящее зудит под кожей, как болезнь. А в тебе я вижу истинное. Ты — существо этого мира, Фосс. Ты по праву занимаешь в нем свое место, двигаешься в нем, оставляешь в нем следы. И ничто в тебе этого не изменит.

Меня словно громом поразило. Я еще никогда не слышала, чтобы волшебник произнес такую длинную речь, обращаясь ко мне. Я вообще не слышала от него таких длинных речей.

— Не знаю, что для тебя значит красота, но если я скажу, что для меня красота — это истинность, ты, может быть, поверишь мне.

Я не знала, что ответить. Никто еще не говорил мне таких вещей, не говорил ничего подобного. Я не верила, что Сильвестр смотрел на меня — и видел не то, что видели во мне другие. А еще мне не верилось, что он сейчас смотрит на меня с таким выражением.

Ни над ним, ни надо мной в эту минуту не тяготело заклятие, мы сидели в свете костра, в глазах волшебника мерцал призрачный отблеск. Может, я сплю? Все походило на сны, которые снились мне в Доме, когда я была во власти Сильвестра и страстно желала, чтобы он вошел ночью в мою спальню.

— Я не сплю? — спросила я, просто на всякий случай.

— Нет.

— Ты уверен?

— Уверен, если только можно с уверенностью судить о чужих снах.

Когда он потянулся ко мне, я поборола желание обратить все в шутку или заметить, какое я чучело, какой контраст являет собой его гладкая белая рука на моей красной щеке.

Усилием воли я проглотила все эти слова и позволила Сильвестру коснуться меня, не отпуская никаких замечаний. Волшебник смотрел на меня так, будто лицо мое было водой, а он умирал от жажды.

Я не смогла взглянуть ему в глаза даже тогда, когда он другой рукой взял меня за подбородок и поднял мне голову так, чтобы наши губы встретились.

Рот у него оказался теплым и мягким, с металлически-пряным привкусом волшебства. Сначала мы стукнулись зубами, но постепенно наши движения стали ровнее, и я почувствовала на своих губах его улыбающиеся губы.

Одна моя рука стиснула пучок травы, другая скользнула в черные волосы Сильвестра, гладкие и податливые, как вода, — такими я их себе и представляла, — и тут же ощутила, как подрагивают его пальцы в моих рыжих прядях. Все мое тело пробудилось. Дым костра сделался более резким, с голубоватым запахом, а земля под кожей моей руки — грубой и сладкой, как сахар.

Волшебник, не прерывая поцелуя, отвел с моего лба упрямые пряди и заправил мне за уши, и я тоже позволила своим пухлым, шершавым от работы рукам коснуться его кожи.

Мы расцепились очень нескоро, но когда тело Сильвестра отодвинулось от моего, это было как смерть. Я, наверное, умерла бы на месте, но он тут же снова взял меня за руки и поднес их к пуговицам моего платья, показывая, чего он хочет.

Я разделась, медленно, снимая с себя слой за слоем неохотно, словно чистила жесткий апельсин. Я не привыкла быть обнаженной и без одежды чувствовала себя неловко. Когда мне приходилось раздеваться, я старалась обойтись побыстрее, поспешно забираясь в ванну, так же поспешно вылезая из нее и стараясь при этом поменьше смотреть на себя.

Иногда мне случалось взглянуть на собственные колени, торчавшие из воды, как две картофелины в каком-то вареве, или на руки — красные, в цыпках, когда я отмывала их от крови; но больше всего я избегала смотреть на те части тела, которые каждое утро загоняла под пуговицы и ремешки.

И уж точно я никогда не раздевалась перед другим, как сейчас. Я чувствовала себя ребенком, который только учился управляться с завязками и застежками, — пальцы путались и срывались. Наконец Сильвестр ласково положил свои ладони на мои руки и остановил их.

На миг мне показалось — он хочет, чтобы я не продолжала. Я запылала от стыда: неужели я все поняла неправильно? Может, я все же под действием заклятия и оно затуманило мой разум? Но Сильвестр стал сам осторожно расстегивать платье, и пальцы его действовали с таким молитвенным благоговением, словно он раздевал богиню, а не вульгарную меня.

Я почувствовала, как под его руками размягчалась и открывалась, забывала о смущении; тело оживало от его прикосновений.

Когда волшебник освободился от собственного импровизированного наряда и разделся полностью, я едва могла взглянуть на него, так он был прекрасен: узкие бедра, длинные, гладкие, словно выточенные из холодного масла, ноги.

Я отодвинулась, стараясь не смотреть на него. Не хотелось видеть выражения его глаз. Меня не удивили бы ни презрение, ни отвращение, хотя, наверное, ради меня Сильвестр попытался бы скрыть их. Доброта убила бы меня. Доброта и жалость.

— Что с тобой? — спросил волшебник.

— Мне стыдно.

— Тебе нечего стыдиться.

Волшебник обхватил мое лицо длинными пальцами, словно заключив его в портретную рамку. Мне страшно было думать, как я выгляжу в этой рамке, поэтому крепко зажмурилась. Однако Сильвестр замер и так долго оставался неподвижным, что мои глаза невольно приоткрылись.

Мои страхи оказались напрасными. Волшебник открыто смотрел на меня, и мне опять понадобилось бы новое слово, чтобы описать этот взгляд, — он был не просто направлен на мое лицо, но, как в первый раз, проникал в самое нутро, переворачивал естество, делая меня какой-то другой, удивительной.

Прежде, столько раз представляя себе все это, я думала, как смехотворно будет выглядеть его красиво сложенное тело рядом с моим, убогим, про которое мне столько раз и словами, и взглядами давали понять, какое оно жалкое, ничтожное, даже отвратительное. Но теперь я понимала, что все это неправда.

Я протянула руку и коснулась гладкого, плоского, белого живота Сильвестра; волшебник вздрогнул. Я не могла поверить, что так подействовала на него я — я, Фосс! Фосс Бутчер! Я чувствовала себя могущественнее самого короля: мои прикосновения заставляли Сильвестра вздрагивать от желания.

— Подожди, — сказала я, когда его руки скользнули вверх по моим ногам.

Волшебник замер.

— Просто… — продолжила я слабым голосом.

— Ты прекрасна.

Он прижался губами к исподу моей лодыжки, потом колена, и на месте его поцелуев расцвели яркие чувственные цветы.

— Я никогда еще этого не делала, — призналась я.

— Я тоже, — сказал он, не останавливаясь.

Я наконец поняла, что мое тело способно не только служить неуклюжим мешком для потрохов. Оно отзывалось с такой сладостной ясностью, что я с трудом вспоминала, какой уродиной всегда себе казалась. Какой уродиной я всегда казалась всему миру.

Конечно, я и раньше испытывала наслаждение, я доставляла его себе сама, но сравнивать его с происходящим теперь было все равно что сравнивать одинокую свирель с согласно звучащим оркестром, в котором пели струны и стучал барабан. И ни тени стыда, ни капли гнева, какие одолевали меня, когда я понимала, что мои грезы никогда не станут реальностью.