Чтение онлайн

Особый разговор был у меня с Лешкой Поповым. Это главный в нашем дворе хулиган. Учится на одни двойки. Девчонкам проходу не дает. Ему ничего не стоит отколотить кого-нибудь. Так Лешке я прямо сказал: «Или становись человеком, или убирайся к капиталистам. Им такие типы нужны. А нас не позорь! Понял?»

Вас, конечно, интересует, чем закончился наш разговор с Лешкой? Разбитым носом. Моим, конечно. Как услышал Лешка, что я отсылаю его к капиталистам, сразу пустил в ход кулаки. А они у него здоровенные. После этого я больше не пытался говорить с ним с глазу на глаз. Пустое дело, а нос у меня все же один.

О Лешке я рассказал ребятам. Ну, и о своем разбитом носе тоже. А надо сказать, что в нашем классе не спускают подобных историй. Тронул кого из наших — отвечай. В общем с этого часа у Лешки началась невозможная жизнь. Прежде всего его хорошенько отколотили за мой нос. Отколотив, предупредили: «Тронешь кого — пеняй на себя!» Лешка попытался ослушаться и был наказан снова… Теперь он ведет себя тише воды и ниже травы. Говорят, даже учиться стал лучше…

Но вернемся в Будапешт. Наши автобусы выехали на Сабадшаг тер, то есть на площадь Свободы.

— Перед нами, — сказал Габор, — здание посольства Соединенных Штатов Америки. Здесь, на шестом этаже, до сих пор скрывается кардинал Миндсенти.

Туристы зашумели. А я не знал, кто такой Миндсенти. У кого бы спросить? Потихоньку, чтобы в случае чего не смеялись, подсел к «педагогике».

— Что за кардинал? — спросил шепотом.

— О контрреволюционном мятеже в Венгрии в 1956 году слышал?

— Читал где-то…

— Ладно уж. Слушай, что я тебе скажу… Понимаешь, империалистам не нравилось, что народ Венгрии строит социализм. Вот они и решили свернуть его с этого пути.

— Разве это возможно?

— Империалисты считали, да и сейчас считают, эти возможно.

— Вот чудаки!

— Нет, Павлик. Не чудаки они, а сильные и страшные враги всего радостного и хорошего… Мятеж начался в октябре 1956 года. В Будапеште. Контрреволюционеры расстреливали коммунистов, разгоняли органы народной власти. Из Австрии немедленно потянулись венгерские фашисты, капиталисты и помещики, стало поступать оружие. Одним из главарей контрреволюционеров был кардинал Миндсенти.

— Этот самый?

— Да. Этот самый.

— Предатели оказались и в Венгерской партии трудящихся. Много предателей. Самый главный из них — Имре Надь. Он в эти кровавые дни сумел даже пробраться к руководству государством.

— А рабочие?

— Рабочие и крестьяне скоро разобрались во всем. Когда мы подплывали к Будапешту, ты, конечно, видел огромные заводы на одном из островов Дуная. Это остров Чепель. «Красный Чепель», как называют его венгры. Верный оплот народной власти. Здесь твердо сказали контрреволюции «нет».

— А дальше? — спросил я.

— Потом было создано рабоче-крестьянское правительство. Возглавил его Янош Кадар.

— Знаю! Знаю! Он теперь в Венгрии самый главный!

— Правильно, Павлик. Так вот это правительство обратилось за помощью к нам, к нашей армии…

— И сразу стал порядок, — заключил я.

— Да, из контрреволюционеров одним махом дух вышибли.

— А кардинал не может сбежать? Спрячут его американцы в какой-нибудь сундук и увезут?

— Нет. Не получается. Американцы по-всякому пробовали кардинала выручить. Не вышло. А они, скажу тебе, на любопытные авантюры пускались. Года два назад умер папа римский Пий XII. Так американцы потребовали, чтобы венгерское правительство отпустило Миндсенти на похороны. Кроме того, кардинал, мол, должен принять участие в выборах нового папы.

— Не отпустили?

— Нет. Ведь Миндсенти — преступник.

— Арестовать его — и весь разговор!

— К сожалению, сделать этого нельзя. Посольство неприкосновенно. Таков международный закон.

— Плохой закон. Отменить!

— Ишь ты, какой быстрый! Но есть ведь и другой закон. Он запрещает укрывать государственных и уголовных преступников. Но американцы придерживаются лишь тех законов, которые им в данном случае выгодны.

— У-у, буржуи проклятущие!

Автобусы остановились на большой площади. Со стороны Дуная на ней высится громадное здание парламента. По-моему, это самое красивое здание Будапешта. Длина его — 268 метров! Крыши остроконечные, в центре — купол со шпилем, на котором сверкает красная звезда. Папа сказал, что в этом здании смешано несколько стилей: неоготический, романский, восточный и возрождения. Я в стилях не силен, но смесь получилась такая, что от красоты и легкости дух захватывает.

На площади два величественных памятника — Лайошу Кошуту и Ференцу II Ракоци. Про Кошута я многое знаю. Это великий венгерский революционер. Прославился он в 1848 году. В Будапеште тогда вспыхнуло восстание против императора Австрийской империи Фердинанда Габсбургского. Венгрия была частью этой империи.

Венгры, одним из руководителей которых был Кошут, прогнали австрийцев. Власть перешла к первому самостоятельному венгерскому правительству. Кошут стал в нем министром финансов, затем — председателем Комитета обороны, а в 1849 году — правителем Венгрии.

Кошут создал армию гонведов — защитников родины, собрал народное ополчение. И что вы думаете? Много раз разбивал австрийские войска. Народ любил и уважал его. Телеграфа и радио тогда не было. Но ничуть не хуже их действовал «телеграф Кошута»: сигналы тревоги передавались от деревни к деревне столбами огня и дыма.

Храбро сражались гонведы. Но силы были неравными. На стороне Габсбурга стояли все цари и императоры. Они разгромили революцию. Каратели вешали гонведов без суда и следствия. Кошуту удалось бежать. Так и умер он на чужбине…

А вот о Ракоци я никогда не слышал. К счастью, рядом находился Габор.

Ференц II Ракоци тоже был борцом за освобождение Венгрии. Он возглавлял другое восстание против Габсбургов. В 1703–1711 годах. Его избрали тогда князем-полководцем. Ну, а потом он жил в изгнании. В Турции…

А что, если и мне поставят когда-нибудь памятник? Вот было бы здорово! Только я не хочу сидеть на бронзовом коне, как Ракоци. В крайнем случае — на реактивном самолете. А лучше всего — на звездолете. Памятник первому звездолетчику Павлу Ливанову!

Я дружески подмигнул Ракоци…

На теплоход мы возвращались пешком по набережной Дуная. Город уже зажег огни, и гористая Буда за рекой была усеяна множеством электрических светлячков. Тяжелая громада крепости и королевского дворца казалась отсюда могучим гранитным утесом, круто обрывающимся к дунайской воде. По реке скользили десятки расцвеченных лампочками судов. Гремела музыка в ресторанах-поплавках. Рядом с нами по высокой эстакаде быстро проносились трамваи. Они очень напоминали наши пригородные электрички.