Чтение онлайн

Калитин что-то сказал мне, но я не расслышал. Да и не пытался понять, что ему нужно. Был захвачен дру­гим и не хотел выходить из этого состояния. Наступили жгучие мгновения, когда я знал, что у меня есть Арина, и что я счастлив, и что пустота одиночества и серость моей жизни остались позади. И когда я расстался с Калитиным, то не. шел, а бежал к дому Варвары Алексан­дровны, стучал, как одержимый, в закрытую дверь. Хо­зяйка встретила испуганно. Но Арину не застал.

— Ушла?!

Варвара Александровна поправила накинутый на плечи плед; по ее глазам, по торопливому жесту руки я понял, что Арины здесь и не было.

Я вышел.

Вздыбленный океан снега бушевал над землею. Бес­крайняя темень ночи. Человек ничего не значил в этом океане. Да и вообще, когда и в чем он что-нибудь зна­чит?..

Добрался до землянки, как ватная кукла. Иванов взял у меня шинель.

— У вас гости, — шепнул он мне.

— Кого еще принесло?

Кроме Звягинцева, быть некому. Его я не хотел ви­деть, вообще слышать чью-то речь, отвечать на чьи-то вопросы.

— Дайте сюда шинель, — сказал я Иванову. — Пой­ду в блиндаж к солдатам.

— У вас гости, товарищ старший лейтенант!

Я оглянулся. В проеме двери стояла Арина. Хрупкая и нежная, как белая ветка цветущей вишни. Вся в на­пряженном порыве. Тусклый свет лампы скрадывал очертания. Она была как в прозрачной пелене тумана. Каждый нерв моего существа дрожал. Я боялся только одного — расплакаться. За считанные минуты, пока я добирался от дома Варвары Александровны к своей землянке, прошла жизнь, грудь разрывали самые злые бури. Пережил я мучительную тоску страшного несчастья и внезапно, когда уже был не в состоянии владеть собою, все это оказалось ложью: она пришла.

Я бросился к ней и осыпал поцелуями ее руки, во­лосы, ее лицо, шею. Мне было безразлично присутствие Иванова. Пусть в землянку соберутся толпы. Это бы только радовало — пусть видят люди, что есть такое счастье. Я был уверен, что Арина пришла ко мне через тысячу лет...

Иванов тихо вышел.

Я вновь стал целовать Арину.

— Остановись же ты, наконец, — сказала она и, от­бежав озорно, закружилась по землянке в вальсе. Лег­кая, по-мальчишески стройная и красивая. «Что я о ней знаю? — спросил я самого себя и ответил: — Ни­чего».

И сказал об этом вслух.

— А я про тебя знаю все. Знаю, что ты злой, мсти­тельный, — Арина подошла вплотную ко мне, слегка запрокинув голову. — Я согласилась петь только для тебя. Вся измучилась под градом взглядов. Хотела до­ставить тебе неожиданную радость. Ты же отплатил мне за это болью. Разве это не характеризует тебя, как несносного злодея номер один?

— Каюсь, — сказал я, — только что мысленно пред­ставил тебя ангелом, теперь беру немедленно слова обратно. Ангелы не умеют делать одного — пилить.

Арина застучала кулаками по моей груди.

— Все равно я тебя очень, очень не люблю. Не люб­лю за то, что радуюсь, что есть ты, вот весь такой до самой последней капельки нехороший.

— Странное дело, — притворился я огорченным. — Постоянно только и слышу — нехороший. Я не смогу быть другим, чтобы не выставлять тебя как человека, который всегда неправ.

— И смеешь еще говорить, что меня любишь?

— Я другого никогда не смел. И в тот день, когда мы встретились впервые, и нынче, когда прошло много времени. Помнишь, как давно это было? Этого почти невозможно вспомнить. Я вот так же брал и наматывал на пальцы твои пахнущие рекой и васильками волосы, гладил ладонью твой лоб, заглядывал в недосягаемую глубину твоих черных золотистых глаз и слышал, что твои свежие, как утро, губы безмолвно шепчут любовь.

Я отвечал тебе, что в моей власти бросить к твоим но­гам Млечный путь с его мириадами звезд, уберечь от стужи и метелей. И об одном тебя молил — никогда не уходи от меня.

— Я не уйду. Ты слышишь, я не уйду, — пальцы Арины трепетно сжали мне виски. Свое лицо она при­близила к моему. — Ты — это я. Я — это ты... — Она обвила шею рукою, прильнула к губам. — Я умру, если не будет тебя. — И, отступив на шаг, рывком расстегну­ла ворот гимнастерки, дыша часто и прерывисто.—Я сча­стлива, что есть эта сумеречная тишина, есть твой голос, твое сердце. Я нашла то, что искала, — свою жизнь!

Волосы Арины, растрепавшись, упали на плечи, от­теняя изгиб белой шеи; рукой она заслонила грудь, слегка подалась вперед, губы пересохли, спаленные нещадным жаром. Я видел ее маленькое трепетное белое ухо. И больше ничего не мог различить. Оно приковы­вало взгляд, влекло и радовало. Только сейчас я по-настоящему понял, понял не разумом, что все у нее кра­сиво: и длинные тонкие пальцы, и ее голос, и ее, как акварелью выписанное, лицо, и покатые плечи, и ее мальчишеская статность, и сильные стройные ноги спорт­сменки.

— Тебе сейчас же, немедленно необходимо уйти! — сказал я.

— Я знаю. Помоги мне одеться.

Но мы оба не тронулись с места.

— Арина...

— Почему ты стоишь? чуть не плача она повер­нула лицо ко мне. — Сегодня я... только я... — Пальца­ми трепетно пробежала по моим щекам, прильнула ко мне всем своим гибким сильным телом, стала быстро и жадно целовать губы, глаза.

— Арина...

— А теперь дай мне шинель, — сказала она.

Я помог ей одеться. Оделся сам.

— Посидим перед дорогой.

— Если ты так хочешь. — Я пододвинул ей табуретку.

Глаза Арины придирчиво следят за мною. Чувствую

себя неотесанным чурбаном. Все во мне плавит эта при­тихшая, забравшаяся вдруг в себя девочка. Не могу уже прочесть ни ее мыслей, ни понять ее глубоких, чис­тых глаз.

— Ну, пора. — Oна поднялась. И резко пошла к две­ри. За перегородкой рывком повернулась ко мне, сказала:

— Нет. Я не уйду. Ты же не прогонишь меня?

— Если бы я это мог сделать...

– Я никуда от тебя не уйду. Никуда.

Живу только сердцем.

Мы шли с Ариной лесом. Я увлекся и рассказал, как однажды в детстве открыл для себя непостижимую тай­ну. Может быть, я тогда это все выдумал, но оно оста­лось реальным и ощутимым, и я пронес это сквозь годы. Я любил свою бабушку. У нее были синие-синие глаза. Ей обязан первым своим словом, сильным ощущением мира, прозрениями и воспитанием в себе сердца. Это была простая, немного жестковатая крестьянка, погло­щенная с утра до ночи хлопотами по хозяйству. На ее руках была большая семья, в которой мне отводилось первое место. Мне было тогда три года. При бабушке я мог все, что мне хотелось. Кстати, этому никто не про­тивился, кроме отца. Веселая, разгульная натура его многим причиняла беспокойство. Ни от кого я не полу­чал столько подзатыльников, как от него. Только бабуш­ку он боялся, как заяц. Дед мой чуть ли не с колыбели корчевал пни и жег древесный уголь; многочисленные дядья мучили скудную землю, выращивали на ней хлеб, которого едва хватало до весны. Не окажись у нас ба­бушки, мы бы с сумой через плечо пошли по миру. Мать моя, как бабушка, богатая сердцем, не значила в доме, кроме рабочих рук, ничего. Мать любила отца, прощала ему крутой нрав, недоброе веселье. Меня бабушка сов­сем забрала у нее, упрекнув, что мать воспитает из меня человека безвольного и слабого. И я был рад, что все время был с бабушкой. Я дышал легко, уверенный, что не я жизни, а она должна быть подчинена мне. Само­любия моего бабушка не щадила, если я вдруг в чем-нибудь оказывался размазней, слала в стужу и в страх, и я чувствовал, как во мне шлифуется кремень. Мне доставляло радость разглаживать морщинки у ее синих глаз. Но однажды дом, как взрывной волной, накренило, вошло к нам несчастье. Бандиты убили деда: он был первым председателем сельского Совета. Бабушка узна­ла, кто верховодил шайкой — это был Митька-красавец, наш сосед, сын кулака, — вынула она из-под пола обрез и на вечеринке при всех застрелила его. Все всполошились. Одна бабушка осталась спокойной. Возвратилась домой и угощала меня припрятанными ею конфетами ласково трепала мои кудри. «Расти, сынок, русским че­ловеком. Никому не чеши пяток», — ровно говорила она. Синие глаза, лишь на мгновение сделались морозна суровыми, и опять их залило теплом, в зрачках искри­лись маленькие солнца.