Чтение онлайн

— Вы опять мне подсунули свинью?
– дернул за рукав Калитин.

— Поглядите на Соснова, — ответил я.

Калитин оглянулся, за спинами увидел прячущегося Соснова и захохотал.

— Вы выиграли пари. У кого я должен целовать пятки? — Неожиданно для себя громко сказал Калитин, его услышали остальные. Генерал, уловив в его словах нотки юмора, посоветовал:

— Могу предложить кандидатуру моего ординарца

Пети Зайцева. У него сорок пятый размер ноги. Есть где разгуляться. Поцелуйте, и наверняка спорить больше не будете.

Штрафники занимали три блиндажа. Появление ге­нерала и около десятка старших командиров не вызва­ло здесь живой реакции. Люди нарочито равнодушно продолжали заниматься своим делом (у края смерти— все чины и жребии равны). Третий блиндаж самый вместительный. Но людей натискано в нем, как в бочке сельдей. Шло азартное сражение в карты. Перепуган­ный командир, вытянувшись перед Громовым, на весь блиндаж сипло, сорвавшимся голосом крикнул:

— Встать! Смирно!

Но команда потонула в шуме и гаме. В дальнем углу над столом нетерпеливо грудилась вокруг банкомета тол­па. Банк держал черный, как цыган, со шрамом на лбу солдат. Под рукою у него гора банкнот. И тут же под Локтем, на скамье, вещевой мешок, почти доверху тоже набитый деньгами. Командир роты повторил команду. Но водворить тишину не удавалось. Напротив, неразбериха и шум усилились. Банкомет, мрачно оглянувшись на Громова, глухо бросил своим дружкам: «Продолжать игру».

— Становись! — хлестнул голос командира роты. Банкомет хладнокровно сбросил карту.

— Оставьте их в покое, — сказал генерал, подошел к игрокам. У стола ему уступили место. Но он не сел. Коротко остриженный банкомет ловко продолжал свою работу: присутствие генерала не смутило его.

—: Может, и вам карту, товарищ генерал? — невесе­ло улыбаясь, предложил он.

Командир роты побелел. Соснов, сцепив зубы, от­стегнул кобуру пистолета. Все глядели на Громова. Вихрастая полуседая бровь вздрагивала. Но ни тяже­лый взгляд генерала, ни напряжение, камнем упавшее вдруг в блиндаж, не вывели из равновесия смуглого, ладно сбитого парня. Он лишь передернул плечами и кивнул партнерам: «Поехали дальше». Прозвучало это, как скрытый приказ, не выполнить который не заставит сила смерти. Будь Громов человеком обостренного са­молюбия, одного жеста было бы достаточно, чтобы обо­рвать и без того обреченную судьбу этого солдата. Но генерал разглядел в нем" что-то незаурядное, и это про­будило любопытство. Наделенный неограниченной вла­стью, привыкший к набившему оскомину подобостра­стию, Громов вдруг натолкнулся на кремень, который был лишен всяких прав, кроме одного — права умереть, и в то же время, здесь, в роте штрафников, был могу­щественнее в десятки и сотни раз его, генерала.

— Как величают этого Гобсека? — повернулся Гро­мов к командиру роты. Тот не понял вопроса.

— Савелов, — подсказал сам «Гобсек».

Громов опять смерил его взглядом:

— Вы читали Бальзака?

— Мне больше по душе Джек Лондон и Тургенев. Но какой же культурный человек не знает Бальзака, то­варищ генерал? Невежде нечего и с фрицем воевать: кто нищ умом и душою, тот и силой дурак.

— Чем вы занимались до войны? Где учились, сколько вам лет?

— Я — подонок общества. До войны только и знал, что водил за нос мильтонов.

— А точнее?

Савелов встал, за ним тотчас из-за стола поднялись остальные штрафники.

— Что ж, можно и точнее. В тридцать седьмом моего отца арестовали; сегодня он, как и вы, командовал бы дивизией, а может, и больше. Когда-то он у самого Фрунзе на виду был. Мать сослали. Я, студент третьего курса физико-математического факультета, сбежал. Школой стала жизнь. Взломал около тысячи сейфов, очистил дотла пять банков и ни разу не был пойман. Мною занимались самые коронованные тузы. Но я был той козырной шестеркой, которая и туза бьет.

В блиндаже было тихо, как в склепе. Савелов, скло­нив крутую лобастую голову, неторопливо продолжал рассказ. На лицо Громова легла тень.

— Зачем вам столько денег? — спросил он.

Савелов одними глазами улыбнулся, ответил:

— Я жил скромно. Иногда впроголодь. Хотя богат был, как Форд. Я щедро платил тем, кто служил и помо­гал мне. Остальные суммы, — что была самая трудная работа, — я тратил на тех, кто вынужден был по недо­разумению жить изолированно и в нужде. Много было таких семей в России. Всякий раз надо было придумы­вать нечто сногсшибательное, чтобы им помочь, Найдя пачку денег, кем-то «случайно» оброненную, они почти всегда возвращали ее в милицию. Они же ведь совет­ские люди, товарищ генерал!

— Сколько вам лет?

— Мать родила меня в пулеметной тачанке. Отец был командиром отряда, дрался с белыми.

— Значит, вы обижены на Советскую власть и мсти­ли ей?

Савелов не ответил, лишь вздрогнул. Отбросив на­ходившуюся в руке колоду карт, сказал:

— Когда началась война, я тоже озверел. Но потом, когда увидел, что своими делами помогаю немцам, при­шел и сдался в руки властям. У милиции прыгнули гла­за на лоб. В течение пяти лет я путал следы, подсовы­вал им сюрпризы. Россия велика, есть где разгуляться. Один туз разглядывал меня через увеличительное стек­ло, удивлялся: перед ним стоял скромно одетый юнец, с приличной физиономией, а он ожидал встретить мате­рого волка. Но второй туз, — Савелов тонкими сильны­ми пальцами коснулся шрама на лбу, — рассек мне лоб и дал пинка. Из-за меня его в свое время понизили в должности. Меня присудили к расстрелу. Но потом заме­нили приговор штрафной ротой. Вот так к двадцати пя­ти годам я стал подонком общества.

— Да, — проронил Громов и оглянулся на командира роты. — Постройте солдат. Я думаю, Савелов отложит игру в карты и позволит? Кстати, товарищ Савелов, а здесь зачем вам нужен этот ворох денег? — указал он на вещевой мешок.

— Занимаюсь воспитанием, товарищ генерал. Вся эта братия, или почти вся, жадная до денег; чем их мень­ше у человека, тем он лучше и на жизнь проще смотрит. Поэтому и вышибаю из них все, что пакостит их нутро, и поднимаю из грязи в них человека.

— Не понимаю.

Савелов помолчал, колеблясь, открывать ли тайну.

— Штрафник, — сказал он, — смывает свою вину в лучшем случае кровью, в худшем — смертью. Но память о человеке свята, она выше всего. Матери или жене, дочери или сыну погибшего не обязательно знать, что их муж или сын был преступником. Мы шлем письмо, говорим, что такой-то был замечательным человеком, смертью храбрых погиб за Родину. Ему причитается та­кая-то сумма денег. Вот это касса, — Савелов положил рук на вещевой мешок.

— Разрешите построить людей? — Командир роты щелкнул каблуками, кинул глаза на генерала. Получив согласие, крикнул:

— Становись!

Люди, толпясь, разобрались у нар буквой «Г» в две шеренги. Зрелище неприглядное. Незаметное в общем скопище бросилось в глаза, когда образовалось некое подобие строя. Стояли люди не двадцатого, а пещерного века. Небритые, грязные, незаправленные: взгляд у каж­дого тяжел и мрачен. Громов оглядел штрафников, опросил:

— У кого есть при себе иголка с ниткой? Выйти из строя.

После долгой паузы выяснилось, что только у одно­го бойца оказалась принадлежность первой необходимо­сти. Он сделал шаг вперед. Невысокий, ладно сбитый паренек, на верхней губе еще теплится светлый пушок.

— Больше нет? — переспросил генерал. И доба­вил: — Выйти из строя тем, кто сегодня подшил к гим­настерке чистый подворотничок.

Шаг вперед сделал пожилой, немного неуклюжий, с покатыми плечами солдат, выбритый и опрятный. Уста­лыми умными глазами он мерял генерала.

— Чем вызвано то, что вы привели себя в порядок?

— Люди, товарищ генерал, всегда остаются людь­ми. Если они, конечно, люди, — ответил солдат.

Громов кивком головы согласился с тем, что услы­шал, но думал в эти минуты, может быть, вопреки своему желанию, о другом. Он всегда восхищался устройством жизни, был причастен к ее целесообразно­сти, а здесь столкнулся с ее величайшей нелепостью: на какое-то время не мог связать концы с концами, по­колебав в себе уверенность в то, что считал справедли­востью и закономерностью. Он даже пожалел на миг, что ему вздумалось завернуть к штрафникам. Он немед­ленно прогнал от себя эту мысль и твердо сказал, обра­щаясь к старому солдату и юноше-штрафнику: