Чтение онлайн

— Метелин, вы бы хотели, чтобы подполковник же­нился на мне?

— Боюсь, что я стану тогда другом вашего дома, — пошутил я, увильнув от прямого ответа. Но Калитин не дал нам шутить по этому поводу. Разлив чай, он подо­двинул мне кружку и сказал:

— Есть вещи, которые не терпят совета, тем более острот. И женюсь ли я, нет ли, ты знаешь, Надя, это це­ликом и полностью зависит от тебя.

Надя спросила, обращаясь ко мне:

— Метелин, что вы больше всего цените в женщине?

— Мать.

И для Калитина и для Нади ответ был неожиданным, чем-то их поразил.

— Вот видишь! — повернулся Калитин к Наде.

— Это еще ничего не значит, — весело отозвалась она.

В это время зазвонил телефон. Калитина вызывал ге­нерал Громов.

— Вы посидите?! — поглядел на нас Калитин.

Но Надя запротестовала:

— Если вызывает генерал в такой час, то это надол­го. Меня проводит Метелин.

— Хоть чай допейте — Калитин оделся. Позвал ординарца: — Отправитесь со мной.

...Мы с Надей молча шли по укатанной зимней до­роге. Вокруг однообразность ночного леса. С высоты от­ливал холодным металлом плоский месяц. За поворотом в полукилометре показались землянки различных служб штаба дивизии. Где-то среди них и землянка полевой почты — жилье Нади. Белые хвосты дыма из труб тяну­лись к небу. На земле еще не умерла жизнь, есть уют, тепло. Мне хотелось узнать, о чем думает Надя, почему долго молчит. Это не в ее правилах. Но самому в то же время было хорошо от тишины, молчания, от неторопли­вых мыслей о Наде и Калитине.

— Скажите что-нибудь мне, — проронила она.

— Почему бы вам не стать матерью и не устроить по-настоящему жизнь Калитина?

На некоторое время мой вопрос вывел из равновесия и нарушил строй ее мыслей. Но она продолжала идти, погруженная в себя.

— Вы меня не слушаете? — спросил я.

— Есть женщины-цветы, — сказала она. — И есть женщины-злаки. Я отношусь к цветам. Первые созданы, чтобы украсить жизнь, вторые — продолжить ее и быть кухарками. Поэтому...

— Но вы же любите Калитина?

— Да, я люблю его!

— В таком случае вы можете сделать всё.

— Кроме одного — стать его женой.

— И об этом знает Калитин?

— Я не вижу в этом беды, знает или нет. Век женщины тридцать лет, все остальное — блеклая скудность! Красный мак доставляет радость человеку всего один день. Но радость необыкновенную, радость солнца. И я напою его грудь, потому что люблю его, этой мгновен­ной радостью. И через него, может быть, и сама отве­даю этот миг...

И опять мы оба надолго смолкли.

— А вы знаете, Соснов до одури любит вашу Ари­ну?— вдруг сказала она.

Сердце во мне заколотилось.

— И добавьте: готов насолить мне.

— И еще как! Вы для него — похуже, чем облезлая кошка. На днях он рассказывал, что вы за фрукт! Но чем больше он лил на вас мазута, тем выше вы вы­растали в моих глазах и нравились мне. Видно, меня тянет сильнее к пороку, потому что, пока я знала вас чистеньким и прилизанным, во мне вы не вызывали нет каких чувств. Кроме, может быть, презрения. А те­перь...

— А теперь? — переспросил я.

— Теперь я уверена, что вы можете быть мне хоро­шим другом. В самом деле, почему бы нам не стать друзьями?

— Я не верю в дружбу женщины и мужчины, тем более в нашу с вами. И не спрашивайте почему. Вы слишком женщина, и я — мужчина. Если же вы так не считаете, то предложение звучит слишком оскорбитель­но. Предложите ее лучше Соснову. Он заверит вас в своей собачьей преданности.

— Не говорите гадостей. У меня сегодня хорошее на­строение.

— А вы мне его уже испортили.

— Тем хуже для вас. Вы чем-то похожи на свою Арину. И она, едва услышав от Соснова, что вы штраф­ник, что настолько черны, что вам отказали в академии, готова была в петлю лезть. Вместо того, кстати, чтобы разобраться и дать трепачу по носу.

— Почему этого не сделали вы?

— Я десятая спица в колеснице.

— Вот она цена ваших заверений в дружбе! — усмех­нулся я. На душе стало горько. Хотя Надя не удивила: и раньше я был убежден, что ждать от Соснова доброго расположения смешно и глупо. Он изменил тактику, рассчитывает войти в доверие к Арине, поколебать ее уверенность. Вот откуда, оказывается, у нее столько бес­покойства и черной тревоги! Осведомитель Соснов. Од­нако выглядеть перед Надей комичным я не желал, по­этому стал с юмором раскрывать карты и расчеты Соснова.

— Не выкладывайте, я знаю, — прервала она, — Но вы не упивайтесь своей силой. Он всерьез любит Арину. И когда женщина знает об этом, это много зна­чит, если даже она сама не любит.

Мы подошли к «почте». Землянка вырыта у самой дороги. Из окошка под сугробом пробивался желтый огонек. «Может, Арина?» — мелькнуло у меня. Надя громко рассмеялась, перехватив мой взгляд. Ей отклик­нулось эхо.

— Хотите зайти к нам?

— Нет.

— Боитесь со мной? Арина взгреет...

Но внимание привлекли вдруг голоса, донесшиеся из-за спины. Мы оглянулись. Навстречу шло двое воен­ных, в которых почти сразу признали Соснова и Звягин­цева.

Звягинцев громко, взахлеб что-то рассказывал.

— Ваша первая любовь! — кольнул я Надю.

— К сожалению, да. Веселый человек... — отозва­лась она, глядя на приближающихся.

Они тоже узнали нас. Звягинцев умолк, даже голо­ву вытянул вперед, как гусь, опешив от неожиданности. Надя продолжала смотреть в их сторону. И вдруг, вы­ждав, когда они подошли почти вплотную, она обхвати­ла мою шею обеими руками и звонко поцеловала в гу­бы. Теперь я опешил от неожиданности.

— Это вам за «первую любовь»! — Надя засмеялась и легко сбежала по ступенькам в землянку.

Подошли Соснов и Звягинцев.

— О, ты, брат, я вижу, не теряешь зря времени?!

— Амуры плетет одновременно с двумя...

— Убирайтесь вы ко всем чертям! — сказал я и за­шагал прочь.

Был первый час ночи, когда я переступил порог своей землянки. Встретивший меня Иванов сказал, что у нас с вечера сидит Арина. За целый день, впервые сегодня, я почти ни разу не вспомнил по-настоящему о ней. В го­лове стояла какая-то муть от разговора с Надей, от встречи со Звягинцевым и Сосновым, и я не знал, как отнестись к этому визиту, смогу ли усталый и какой-то развороченный быть самим собою, не отпугнуть от себя это несказанное счастье. Арина, услышав меня, выбежа­ла навстречу. Она лишь на долю секунды задержалась на месте, окинув всего меня пронизывающим взглядом, и затормошила, помогая мне раздеться. Весело звенел ее голос, озорной радостью блестели глаза. Все в ней: и прелестно очерченные губы, и мягкий овал лица, и ров­ная линия носа, и нервный трепет тонких изогнутых бро­вей, стремительные легкие движения — все олицетворя­ло собою весну, грело ее ласковыми лучами. Я тут же забыл обо всем, взахлеб пил глазами эту весну, хмелел и радовался вместе с нею чему-то большому и значи­мому, поселившемуся в нас обоих. Я не предполагал, что жду присутствия Арины ежеминутно, всегда, где бы ни был, независимо от того, думаю ли о ней, нет ли; стала она вторым «я» моего существа, без которого немыслима полнота жизни. И как всякий раз при встре­че с нею взгляд поразила ее новизна; вчера я ее знал чуточку иной, сегодня улавливаю в ней больше совер­шенств, что-то сильнее импонирует мне в ней, неумоли­мо зовет к себе.