Чтение онлайн

— За соблюдение правил воинской жизни и аккурат­ность освобождаю вас из-под стражи, — и своему адъю­танту: — Распорядитесь перевести людей. Право выбора рода войск оставьте за ними.

В неровном строю солдат пульсом забилось волнение. Кое-кто незаметным рывком расправил под ремнем гим­настерку, второй — застегнул у ворота пуговицу, тре­тий — вытянулся тополиной стройностью.

— Не забывайте мудрости своего товарища, — ска­зал Громов уже всем штрафникам. — Назначение че­ловека многогранно, но главное — это оставаться чело­веком, где бы ты ни был и кем бы ты ни был. Желаю вам успехов, друзья.

Генерал направился к выходу. Почти у порога его остановил Савелов.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться?

— Слушаю вас.

— Вы еще придете к нам?

Громов усмехнулся.

— Теперь, когда я познакомился с вами, обязательно. И не один раз. И если вы мне поможете, то мы, того и гляди, окончательно упраздним штрафную роту.

Раздался дружный веселый смех. И в нем была не только неподдельная радость. Люди почувствовали себя людьми. И для этого, оказывается, не так уж много на­до было.

Вечером Калитин пригласил к себе. После посещения штрафников мы возвратились домой к обеду. Я был уверен раньше, что знаю этот народ, жил некоторое время среди него, теперь эти люди открылись новой стороной, заставили и на самого себя взглянуть иначе, многое в себе переосмыслить, понять, объяснить. Долго спорил с Калитиным. Я отдавал должное его жизненному опыту, возрасту, наконец его разуму, но разделить его взгляда не мог. Напротив, я должен был сказать ему, что Громов глубже и лучше разобрался в Савело­ве, чем он, инженер человеческой души.

— Когда в споре прибегают к переоценке достоинств оппонента, то это уже спекуляция, — разобиделся Ка­литин. — Не думайте, что, наступив мне на больную мозоль, вы вынудите меня проституировать свои убеж­дения, плевать в лицо богу, которому поклонялся вчера. Гуманизм советского человека — это не хлипкое сердце барышни, не чувствительная слеза. Савелов—классовый враг. Скрытый, беспощадный. Он причинил больший ма­териальный вред государству, чем любой бандит из шай­ки Гитлера... Вас разжалобили сладенькие сентенции Савелова. Нет. Наследие прошлого надо вырывать с корнем. Революция была совершена не для того, чтобы на ее плодоносящем дереве спустя двадцать пять лет угнездился короед.

— Меня всегда интересовало, — возразил я, — не следствие, а причина...

— Не рядитесь, Метелин, в одежды интеллигентской добродетели. Встреться этот бандит у вас на дороге, вы что, прошли бы мимо?

— Мы говорим о разных вещах. Я бы не прошел ми­мо, я бы убил его, — ответил я.

Но с Калининым так и расстались, не решив до кон­ца чего-то главного. Отправляясь вечером к нему, я внутренне готовил себя к новому и жаркому бою. Кали­тин был типичным сыном своего века, и, как все другие, он тоже был заражен грибком отрицания: все, что дур­но, — наследие и ничего больше! Скажи ему, что среда, в которой живет он, может быть благоприятной для рож­дения порока, он вырвет твое сердце. Отрицание у своего времени несовершенств и признание за ним толь­ко лишь добрых начал составляло его сущность. Но все-таки я хотел наступить Калитину на больную мо­золь.

Однако когда пришел к нему, то сразу понял, что ему давно уже не до нашего спора. В гостях была Надя. Калитин правил газетные полосы. Надя сидела на топ­чане, свесив прелестные босые ноги. Воротник гимнастерки широко расстегнут, узкая юбка подчеркнуто об­тянула бедра, открывая белые округлые колени. Ступни ног небольшие, с маленькой пяткой и слегка нарушенной правильностью большого пальца. Ремень, чулки, резин­ки — все торопливо брошено тут же рядом; на полу стояли валенки. Волосы, словно нарочно растрепанные, рассыпаны по плечам. Взявшись руками за край топча­на, Надя по-мальчишески болтала ногами; из глаз, устремленных в удивлении на меня, ручьем струилась стыдливость.

Я остановился на пороге.

Надя рассмеялась, чем еще сильнее ввела меня в смущение.

— Входите, входите, Метелин, — поднялся из-за сто-

ла навстречу с полосами в руках Калитин. Он подтянут и заправлен, в его голосе нет ничего, что могло бы смутить. — Плохо вы знаете Надю, — ухмыльнулся он. — Это для вас она в мгновение ока разоблачилась, едва я сказал, что вы вот-вот нагрянете. Решила поглядеть, как вы будете вести себя при этом.

— А я переступил порог и думаю, — рассмеялся я во весь голос, — первая и вторая древнейшие профессии наконец соединились.

— Фу, как вы грубы! — Надя сморщила нос и, су­нув ноги в валенки, спрыгнула с топчана, встала ря­дом. — Впрочем, иного от вас и ждать не приходится.— И тут же спросила: — Метелин, неужели вы не находи­те во мне ничего, что бы могло увлечь вас?

Глаза, ее поза, вся она — воплощение соблазнитель­ной искренности. Одной рукой обхватив шею Калитина и прильнув к его плечу головой, не спускала с меня за­зывных восхитительных глаз:

— Неужели, Метелин, вы ничего не находите? — по­вторила она свой коварный вопрос.

— Я бы утратил чувство юмора, если бы сказал вам правду.

Надя тихо засмеялась.

— Все ясно. Женщина никогда не должна знать правды, ни хорошей, ни дурной.

— Но на практике всегда выходит наоборот, — вме­шался Калитин. И легонько отстранил от себя Надю, чтобы передать полосы в типографию. — Вы, женщины, ее всегда знаете, а нам вместо нее преподносите кукиш. Который, кстати, мы всегда принимаем за сущую прав­ду. — И вышел.

— Я люблю его, — сказала Надя.

– Зачем же вы морочите голову мне и дразните его?

— Отвернитесь лучше, я буду обуваться. — Она взя­ла меня за плечи, повернула лицом к стенке.

Минуты через три вернулся Калитин.

— O-o-o! воскликнул он. — Вас уже поставили в угол? — и засмеялся. — Проштрафились? Другого от вас нельзя было и ожидать.

Калитин в присутствии Нади был внутренне собран, подтянут и душевен. Как-то все в нем было ярче. Трудно определить, сколько Калитину лет. Его спортивной фор­ме и неиссякаемой бодрости духа можно позавидовать.

Надя чувствовала, что своим появлением что-то привнесла в его жизнь, отчего этот и без того красивый человек стал еще лучше, и, может быть, любила в нем себя.

Калитин, пока Надя приводила себя в порядок, соби­рал на стол, готовя чай, затем ему в этом стала помо­гать Надя. Я все время наблюдал за ним. Видел, что в нем появилось что-то такое, что делало его жизнь не обязанностью, притупляло обременительность всего то­го, что находилось сейчас за стенами его военного жилья.

— Вы что, шпионите за мной и Надей? — спросил Калитин, заметив мои пристальные взгляды.

— Нет, просто я любознателен.

Яркая, смелая улыбка блеснула в глазах Нади.