Чтение онлайн

— Арина, лучшего не придумать — ты здесь! — лишь мог сказать я.

Она напряглась, улавливая в моем голосе отзвук своего счастья, полноту неизмеримого чувства: в сердце к ней закралось сомнение, пока она, находясь одна, ждала меня. Теперь все отхлынуло. Любовь не оставила в ней места ничему другому.

— У меня для тебя сюрприз, — Арина подхватила меня под руку, потащила к столу. — Гляди.

Я ахнул. Перевел взгляд на Арину. Она по-детски светилась, сияла. Стол был заставлен. Бутылка коньяка, варенье, гора грецких орехов, шоколад и ломтики наре­занного кекса. Даже добрые мирные времена не всегда были так щедры, чтобы не удивиться этому сейчас, ко­гда сухари, сто граммов водки и шпиг — царственная роскошь. Я даже рот разинул. Арину разобрал смех. Радовалась она тому, что доставила радость мне.

— Откуда все это, не припрятан ли у тебя где чаро­дей? — развел руками.

Арина рассмеялась сильнее.

— Я знаю такое всемогущее слово. Если захочу, то приворожу и тебя!

— Я и без этого слова прилип, как репей, девочка.

— Это правда? — она совсем близко посмотрела мне в глаза. — Это правда? — повторила она. — Ты даже не знаешь, как я люблю тебя.

— И все равно я больше.

— Нет! — ладонью она скользнула по моей щеке, затем отстранилась от меня, достала письмо.

— Прочти, что пишет дядя. О нем я тебе не расска­зывала. Он академик. Ему семьдесят лет. Но он еще первый теннисист в Москве. Ворчит, когда проигрывает.

Немного постарел, когда началась война. Его очень ценят. Он большой ученый. А страсть у него сильнее смерти — к цветам. Своя оранжерея. Много лет бьется над выведением какого-то особого сорта роз. Летом у него во дворе и саду цветочные джунгли. Трудно пред­ставить, когда он и занимается своей химией. Я писала ему о тебе.

Арина протянула мне письмо.

Читали его долго, усевшись рядом. Дымный дрожа­щий свет от лампы-гильзы вначале раздражал: невоз­можно было разобрать убористый мелкий почерк. Я по­просил Иванова заправить вторую лампу. И только стал понятен почерк, как все вокруг перестало иметь реаль­ное значение. Встала далекая заснеженная Москва; из окон, пренебрегая классической архитектурой, торчат самоварные трубы, стены исполосованы краской и ко­потью. В квартиры проникли представители ушедшего в небытие мира — буржуйки; в ход пущены диваны и стулья — неоценимые дрова. Но все познается в сравне­нии: в Ленинграде — хуже...

...Однако, мой друг, у меня совершенно нет времени, тем более для того, чтобы омрачать твое настроение. Война создает определенные неудобства," будоражит, взинчивает нервы, бешено ускоряет ритм бытия. Я испы­тал это на собственной шкуре, наставил себе синяков и шишек, на каждом шагу спотыкаясь о совершеннейшие парадоксы. Но ко всему надо относиться философски. Я живу и действую, чтобы уничтожить свою жизнь, жизнь близкого мне и в то же самое время воссоздать жизнь вообще. Отличнейшая чепуха! Но и она не лише­на смысла. Ты бы поглядела, какие у меня сейчас воз­можности! Каков штат, каковы апартаменты, и я, судя по масштабам, подлинный академик; в то время как до войны лаборатория моя ютилась один дьявол знает в какой собачьей конуре со сквозняками, и наши финан­совые сошки ежеквартально резали мне пальцы, с прези­дентской мудростью восклицая: «Профессор, учитесь считать копейку!» Я не считал, а они вмешивались в мои дела, и толку — ни на понюшку табаку. Разве в этом не заключен комизм?! Разве не преступно, что наши колле­ги по оружию — англичане и американцы — поставляют нам и то и другое, а сами спят и во сне видят нас биты­ми. Короче, мы, люди, сами создали и обнажили обстоя­тельства, и вся суть в том, у кого окажутся крепче нер­вы, тот и взнуздает эти обстоятельства; в противном случае обстоятельства раздавят. Ты извини меня, Арина, я, кажется, увлекся и заехал в кювет, забыв совсем, что милым девицам не интересно читать старческие бредни. Однако сегодня мне все можно: я сделал чрезвычайно серьезное открытие, дал человечеству в руки новый прометеев огонь. Поздравить меня приехал самый высо­кий чин в маршальской форме. И опять вышла неле­пость: я, академик, был суров и неуклюж как последний солдафон, он, солдат, — обходителен и вежлив, как ака­демик; часть его гостинцев посылаю тебе. Другую часть отвезу малышам в детдом: голодно. Оставшиеся бутыл­ки коньяка, водки и рома я употребил на подкуп нашего академического завхоза, проходимца, каких свет мало видел. Но без этого негодяя обойтись нельзя: из-под земли достанет все (тоже нелепость!). Он отремонтиро­вал мою оранжерею, привез машину великолепного на­воза. К новому году обязательно пришлю тебе несколь­ко моих роз. Скажешь, что это тоже нелепость: выращи­вать цветы, когда рвутся бомбы... Но, может быть, это единственное изо всего перечисленного — целесообраз­ность.

Чувствую себя молодо, энергия хлещет из меня через край, тянет жениться/ Но эту нелепость я решил отло­жить до окончания войны. Кстати, тебе советую посту­пить таким же образом. А в остальном... Имя твоего Метелина мне симпатично, импонирует...

Я возвратил письмо и с укоризненным добродушием сказал Арине:

— Всегда говорил, что я про тебя ничего не знаю.

— А я про тебя — все. Исключая сегодняшний день. Где ты пропадал и что делал — неизвестно.

Я рассмеялся.

— Где был? За твоей спиной втайне строил козни.

— А если бы я так зло шутила?

— Я бы сделал то, что мне сказал однажды один мой закадычный друг: «Я убью тебя!»

Арина всплеснула руками.

— Противный и несносный человек! — Смех ее зве­нел в землянке. Она была юна, открыта, доверчива. Без­мятежность и чистота ее в соприкосновении с жизнью, суровой и грубой, не тускнели, напротив вспыхивали ярче, выражая собой сущность счастья и пробужденной песни ее сердца. Смех был запевным куплетом этой песни. Я ничего не хотел от нее скрыть. Первым поры­вом было желание рассказать ей о Наде, встрече с Со­сновым и Звягинцевым, но слишком светлым было ее настроение, чтобы омрачать его, и я решил, что расска­жу в другой раз и мы вдоволь посмеемся.

— Что ты писала обо мне своему дяде?

Она состроила мне рожицу, подпрыгнула на одной ноге, зажала в ладонях мое лицо:

— Секрет!

— Как же прикажешь верить твоим заверениям, если у тебя есть от меня секреты?

— Ты любишь меня? — Арина погасила озорство, заглянула в глаза.

— Очень!

— Я, кажется, не видела тебя целую вечность, по­ка ждала. С тех самых давних пор, когда мы с тобой переплыли Волгу. Я стояла на берегу, в небе плакали звезды, земля казалась маленькой-маленькой — тем са­мым крохотным клочком обрыва, на котором стояла я, и вокруг темень и черные звезды, мигающие на ветру. Я очень боялась одна... Но сейчас, когда мы вместе, зем­ля огромная, нет ей конца, и звезды не плачут, я смот­рела сегодня в небо. Мне ничего не страшно, когда ты есть. Я не боюсь даже войны. Ты любишь меня? — опять с тревогой спросила она.

— Еще никто не придумал такой меры, чтобы ею можно было измерить мою любовь к тебе.

— Ты люби меня обязательно, очень люби, — шеп­тали ее губы. — Мне это очень надо. Потому что я тебе ничего не прощу и, правда, убью тебя.

Я поцеловал ее.

— Ты у меня самый лучший. Я тебя ни с чем не могу сравнить! Не объять тебя и не постичь, как океан. Я не знаю как жила бы я, не будь тебя. Шла бы в жизнь, как в пустоту. Без тебя бы у меня не было солнца, весны, утра, ночи, дня. А сейчас я самая богатая на земле — у меня есть ты. Самый неповторимый, невыдуманный, та­кой, как есть. Мне больше всего в тебе нравятся твои руки, — она стала целовать мои пальцы. — А еще боль­ше мне нравишься весь ты.

Волосы ее слегка блестят, у нее белая красивая шея.

— И все-таки я богаче, — возразил я.

— Это почему?

— Потому что у меня есть ты, — и, обхватив ее гиб­кую талию, закружил по землянке. — Ты единственная, невыдуманная. Такая, как есть. И если бы даже кто-то самый гениальный захотел тебя выдумать лучшую, то только бы обжегся, потому что к солнцу ничего приба­вить нельзя. Даже убрать с него пятна.

— А разве и у меня есть пятна?—остановилась она.

— Еще бы! — воскликнул я серьезно. — И главное из них — это то, что ты не прочь соловья кормить бас­нями.

— О! Это лишь начало, — рассмеялась она звонко. Но тотчас, оборвав смех на полуслове, спросила:

— Ты любил кого-нибудь до меня?

— Любил ли?.. Кажется, что — да. Хотя, если ка­жется, то это уже неправда. Впрочем, этому человеку я обязан всем лучшим в себе, с ним я, когда переехал в город, учился в школе, а потом в институте. И если бы она сказала — да, я был бы всегда возле нее. Но она лучше и выше меня.

— Тебе грустно?

— Нет, это не то слово. Меня скорее наполняет гор­дость, что в жизнь приходила не серость, не посредствен­ность, а человек замечательный и красивый.