Чтение онлайн

Чтобы персонажи обстоятельно перетерли, например, экспозиционную информацию — устройство магии, ход войны, да даже собственное прошлое, — они должны действительно нуждаться в проговаривании этих вещей прямо сейчас. Ну не начнем же мы беседу с коллегами словами: «Привет, Земля не плоская, законов термодинамики три, президент США — Дональд Трамп, а я высокая блондинка-пульмонолог, у которой вчера угнали машину!»

Самый простой вариант обсудить такое — когда для одного из героев информация новая. Поэтому многие авторы выбирают прием «неосведомленного рассказчика». Попаданец, приезжий, новенький ученик в школе такую задачу отлично решат. Если мы начнем путь с ним, то другие герои ему все покажут и расскажут, а у читателя возникнет легкий эффект подслушивания — а подслушивать же так интересно!

Но не всем же быть новенькими, правда?

Второй фактор, который стоит учитывать, — функционал героя и важность для него этой конкретной диалоговой темы. Когда мы пишем о военном совете, где офицеры обсуждают ситуацию на фронте, потери в живой силе, новые планы врага, у читателя вряд ли возникнет недоумение. Такие герои. Это их работа. Будет даже странновато, если в подобной сцене обсуждать они будут сериал и еду — если, конечно, мы не хотим выставить ребят раздолбаями, получившими должности случайно (мне жаль эту армию).

Крестьяне тоже могут обсудить, например, последние политические потрясения в королевстве, но, скорее всего, они сделают это через призму собственной жизни: не про «всеобщую мобилизацию», а про «сына у меня забрали», не про «политические рокировки», а про «опять короля сковырнули бароны и задрали налоги». Хороший пример «диалоговой» экспозиции можно встретить в тетралогии Майка Резника «Дикий, дикий вестерн». Его герои — знаменитые, жутко деловые изобретатель Томас Эдисон и стрелок Док Холидэй — как раз те, кому положено много говорить и думать о важном и делать это интересно. Ведь за ними будущее Соединенных Штатов в альтернативном мире, где правит магия индейцев, а противостоять ей можно только с помощью электрических роботов и пушек!

И еще одна функция диалогов — поговорить о важном и рассказать новое. Но только без отрыва от всех остальных задач, иначе диалог может превратиться в платоновский!

В классике существовала традиция вводить резонеров — героев, так или иначе транслирующих позицию автора. Чиновники Стародум и Правдин, два суперположительных персонажа пьесы Фонвизина «Недоросль», выполняли и эту задачу: рассказывали периодически всем остальным героям и нам заодно, как правильно воспитывать детей, управлять страной, учиться и в целом жить жизнь.

Классицизм и многие его приемы — в прошлом. Ценности и мнения автора вовсе не всегда пересекаются с ценностями и мнениями персонажей, и даже если да, это чаще точечные пересечения. Резонерство, казалось бы, умерло… Но ведь у наших персонажей тоже есть ценности, да и знают они много интересного. Иногда поделиться такими вещами — значит не только дораскрыть личность героя, но и дать читателю что-то новое, натолкнуть на мысли.

Например, роман «Счастливого дня пробуждения» Анастасии Калюжной переосмысливает мотивы «Франкенштейна» Мэри Шелли. Главные герои здесь — врач, мечтающий о победе медицины над смертью, и его Создание, разделившее эту мечту. Создание, собранное из чужих тел, — ребенок, и ему предстоит долгий путь к становлению медиком. На протяжении всего неспешного, но атмосферного романа Создание не только учится лечить и оперировать, но и слышит от Доктора истории об известных врачах прошлого.

Разговоры интересные и действительно заставляют задуматься: на какие жертвы можно пойти ради медицины, какое разумное существо можно считать живым, где мы можем перебороть природу, а где обязательно ей проиграем. Эти диалоги, хотя и пространны, не мешают двигаться сюжету — наоборот, подстегивают его, поскольку формируют характер Создания. И дают почву для будущего повышения ставок, когда отношения с Доктором станут намного сложнее и жизнь его одновременно окажется под угрозой.

Пять портретов нашего персонажа

Одна из ключевых характеристик «живого» диалога — проработанная речь, и это не только про «все персонажи не должны говорить одними и теми же словами». В понятие речевого портрета входит не только лексика, но и разная вольность в обращении с грамматикой, синтаксис, пунктуация, связность, структурность.

То, как мы говорим, определяется множеством вещей: сколько нам лет, какой у нас уровень образования, чем мы регулярно занимаемся, с кем общаемся, какие блоги и книги читаем. На речь могут влиять травмы (мама мыла рот с мылом за мат? Возможно, материться вы не будете, ну или наоборот!), политические взгляды и ценности (скажем ли мы «негры» или «темнокожие», будем ли использовать феминитивы), темперамент. Мы по-сорочьи тащим отовсюду фирменные словечки, диалектизмы, термины, цитаты из фильмов про 1990-е. Речь стихами. Уникальные обращения. Например, добродушная пони Эпплджек из «Дружба — это чудо» абсолютно ко всем обращается «сахарок». И это слово — только ее.

С грубыми обобщениями уровня «в полиции все матерятся», «речь всех психологов экологична» и «священники никогда не ругаются» вряд ли кто-то согласится, но есть песни, из которых слов не выкинешь. Социум хоть немного, но проминает нас под себя, мы взаимопроникаем в языковые поля друг друга и цепляем что ни попадя. А социальная роль накладывает ограничения: священники, которых я смотрю, например в «Тиктоке» (вы не поверите, как там много священников!), действительно аккуратны в выражениях, хотя и не стараются говорить выглаженно и стерильно, за что им честь и хвала — их приятно, интересно слушать.

Кое-что мы не можем откалибровать до безупречности. Как бы наш герой-разбойник ни стремился к прекрасному, ни воровал картины и ни читал умные книги (тоже ворованные!), если ему не хватает общения с настоящей аристократией, он вряд ли сможет точно перенять их речевые характеристики. Это можно обыграть, например, вплетя ему в лексику милые ошибки вроде путания «мисс» и «мэм» или внезапные вспышки брани, за которые он потом извиняется.

Теперь о спектре речевых штук, которые нам помогут передать пунктуация, орфоэпия, синтаксис. Забудем, например, стеб некоторых над многоточиями: да, избыток многоточий, как и любых других знаков препинания, вредит, но если… персонаж… например… запыхался после… долгого… бега, многоточия помогут передать одышку или любые другие технические паузы между словами. И да! Да, да, да! Восклицания могут бесить, но экзальтация, нетерпение, восторг, гнев — все это очень даже отражает простой знак препинания! То же касается растягивания гла-а-асных, позволяющего передать и разне-е-еженность, и насмешку. И всякими междометиями, ух, не пренебрегайте, они сами по себе — палитра богатейшая, ага. Ну и кагтавость, заик-кание, кхе-кхе, проглоченные окончания, хм-м-м-м — все в дом, все в дом.

Второй значимый персонажный портрет — интонационно-голосовой. Некоторые оттенки эмоций, например недовольство или иронию, можно передать через сами реплики. Междометие «гр-р-р» красноречиво, тягучее «поня-я-тненько!» — тоже, вот только не все персонажи склонны рычать и издеваться над гласными. Иногда простые человеческие «усмехнулся», «прорычал», «выдохнул», «взвизгнул», «припечатал» не только уберегут вас от бесконечно повторяющегося «сказал», но и будут уместны. Эти уточнения, как именно произнесена реплика или что персонаж в момент речи делает, называются атрибуцией. И это важная часть не только динамичного образа героя, но и архитектуры сцены.

Спектр интонаций широк. С одной стороны, они часто привязаны к контексту: мы ворчим и бубним, когда недовольны; частим, когда оправдываемся; ноем, когда нам тяжело. С другой, рычание может быть шутливым, ворчание — заботливым, ну а усмехнуться мы можем в ответ и на глупое оскорбление, и на искренний комплимент. Определяя спектр реакций персонажа — как меняется его тон, когда он злится, когда кокетничает, когда радуется, — мы придаем ему объема.

Передать голос — нежный и визгливый, присюсюкивающий и бархатный — через лексику и синтаксис сложнее. Но пару раз упомянув подобные детали дополнительно, вы поможете читателю зацепиться за эту характеристику.