Чтение онлайн

Третий, не менее важный и неотрывный от атрибуции портрет — мимико-жестовый. В большинстве своем люди не разговаривают стоя столбами, как фигурки в The Sims, да и лица их не остаются каменными. У каждого из нас есть проявляющиеся в общении привычки-паразиты, например я закатываю глаза. Кто-то кусает губы, кто-то вечно усмехается, кто-то энергично потирает руки или перетаптывается на месте.

Все это делает диалог живее, а также, если собеседников много, позволяет вовремя идентифицировать говорящего. Какая бы контрастная ни была речь, это иногда необходимо: читатель не может постоянно держать в голове речевые характеристики 5–6 персонажей и отличать их «на лету». Да и разве не интересно видеть, что герои делают, болтая? А делать можно многое: не только щелкать пальцами, но и вызывающе поплевывать собеседнику под ноги; не только приобнимать друга за плечи, но и фамильярно брать едва знакомого человека за лацкан пиджака. Все наши жесты относятся к области невербального общения и дополняют — а иногда обнуляют! — то, что мы говорим. И с этим стоит поработать.

Возвращаясь к лацкану пиджака, плевкам и прочим нарушениям границ, на которые нам не дали согласия… как рядом с ними будет смотреться диалоговая реплика «Я вас очень уважаю, мой друг»? По скованной позе, даже если герой кому-то улыбается и непринужденно болтает, мы можем предположить, что ему неприятно. В целом невербальному общению посвящено множество статей и книг. Изучив эту тему — и просто понаблюдав за людьми вокруг, — можно найти много фактуры для героев.

Четвертый портрет персонажа, который будет проявлять себя не только в диалогах, но и по всему тексту, — рефлексивный. Давайте используем это пространство, чтобы в принципе разобрать такой слой повествования.

Рефлексия как психологический термин — это умение человека замечать свои мысли, чувства, эмоции. Рефлексия как термин писательский — умение автора подмечать все это в своих героях и впускать читателя в их внутренний мир. Когда мы работаем с персонажной фокализацией, такой навык особенно необходим.

Почти все мы иногда уходим в мысли и эмоции, но увязаем в них на разной глубине и на разное время. Персонажи — тоже. Чья-то внутренняя речь растекается целыми абзацами, кто-то проваливается в нее короткими предложениями — и лихорадочно выгребает наверх. Кто-то делает это экспрессивно и хлестко, кто-то — тягуче и поэтично. Чей-то поток сознания — действительно поток, где смешиваются вымысел и реальность.

Рефлексивный портрет, как и речевой, и мимический, может быть динамичным: персонаж, совсем не склонный к внутренним монологам, обрастает ими; герой, постоянно падающий в мысли о прошлом, начинает отсекать их. Мысли и эмоции могут становиться прозрачнее, а могут — путанее; провоцировать их могут разные «спусковые крючки»: сегодня это чья-то фраза, завтра — запах гари из окна.

Ища для рефлексии удачное место в тексте, мы, как обычно, должны придерживаться внутренней логики сцены, состояния героя, обстановки вокруг. Как и описания, рефлексивные кусочки не должны мешаться в сценах, где доминируют события, например их сложно встроить в гущу сражения или в паническое бегство. А вот пока персонаж мучится бессонницей, сидит на церковной скамье, готовит, ждет ответа по телефону — очень даже можно. А уж если за рефлексией стоят тяжелые психологические травмы, делающие ее плохо контролируемой, вылезти она может и в самый неудачный момент. В моем романе «Это я тебя убила» повзрослевший Эвер продолжает носить в себе память о чудовищных эпизодах своего рабства. Иногда мысли об этом прорываются прямо в любовных сценах с повзрослевшей Орфо, что многими читателями воспринимается дискомфортно: ну как так, почему он вспомнил, как хозяин таскал его за волосы, сейчас, когда любимая лишь нежно за них потянула? Увы, эти детали есть потому, что борьба с этой памятью у персонажа пока не закончена: прошлое уже не может выбить его из колеи, но продолжает настигать. И дискомфорт здесь — художественная задача.

Работа с рефлексией — не только один из элементов психологизма, но и наш логический цемент, усиливающий и закрепляющий эффект от диалогов и действий, а зачастую и обосновывающий события. Персонаж поговорил с начальником тепло и дружелюбно, потом накрутил себя в мыслях, увидел разговор иначе — и решил уволиться. Его не диалог на это подвигнул, нет. Только мысли о диалоге.

Именно поэтому рефлексия, хоть и является сюжетным замедлителем, также работает на романную динамику — просто не внешнюю, а внутреннюю — и может сильно ее повысить. В паре с событийной насыщенностью она и дает нам ощущение движения. Может перевернуть то, что мы прочитали главу назад, с ног на голову. Может убить нашу надежду на счастливое развитие событий — или наоборот. Подождите, но ведь эти два короля договорились о мире, пожали друг другу руки, вместе помолились… Почему один из них, сидя с кубком вина у камина, думает о том, что у его противника злые глаза, дрожащие руки и очевидно ослабший за последние месяцы голос? Почему мысленно прикидывает, где стоят его элитные отряды? Почему вспоминает, как они поссорились в старой экспедиции на другой континент?

Потому что «самые большие битвы всегда происходят в нашей голове». И опытный автор всегда найдет, как с этим поработать, вместо того чтобы верить в расхожий миф «читателя в книге интересуют только действия» и оставлять рефлексию за скобками.

На работе с рефлексией также можно строить интересные контрасты: например, когда персонаж мило улыбается, обсуждая с другом котиков или планы на Новый год, а думает в это время о лежащей в больнице матери или подвергающемся обстрелам родном городе. Еще рефлексия, конечно же, перекидывает от героя к читателю мостик. Это волнующее ощущение — узнавать свои мысли в мыслях героя. Оно дает не только чувство причастности, но и чувство неодиночества, а также пространство, чтобы отрефлексировать уже собственные проблемы.

К рефлексивному портрету можно также отнести так называемую внутреннюю речь — это когда мы с кем-то беседуем, но по тем или иным причинам не можем ответить то, что хочется, однако реплики проносятся у нас в головах:

«Да пошел ты».

— Да, да, конечно, я с радостью поработаю в выходной!

Причин у такого расщепления фактической и мысленной речи может быть много: мы стесняемся, не хотим обидеть собеседника, знаем, что за настоящие слова нас ударят. В наших головах могут разворачиваться целые альтернативные диалоги. С персонажами то же самое. И конечно же, именно такие не сказанные из страха или жалости слова, подменившие их реплики с совсем другим смыслом, могут накалять наши конфликты!

И наконец, пятый портрет, который пригодится не в каждом тексте, но о нем все же стоит знать, — эпистолярный: то, как персонаж пишет. Будут ли это настоящие бумажные письма или сообщения в мессенджере, они могут дать дополнительную интересную фактуру.

Часто на письме мы куда красноречивее, чем в живом общении. И наоборот, бывает, что люди с хорошо подвешенным языком не могут общаться на бумаге. Людвиг ван Бетховен, такой резкий в живой речи, часто бывал поэтичен в письмах, выплескивал там множество образов и страстей. Письма для персонажа могут быть и отдушиной, и убежищем. Интересным кажется прием, когда закрытый от читателя персонаж в какой-то момент оставляет письмо, переворачивающее его образ с ног на голову.

Эпистолярный портрет в целом требует тех же подходов, что и речевой: нужно прежде всего определиться с лексикой, синтаксисом и эмоциональным фоном. Ну а если у нас все же мессенджер, то со смайликами и стикерами, без которых персонаж не представляет себя.

Общение начинается

Пять портретов помогают нам разобраться, как и почему ведет себя в общении один персонаж. Но в диалоге все же участвуют как минимум двое! Про подтексты и намеки, которые общению свойственны и из которых часто рождаются конфликты, мы уже поговорили, осталась еще одна не менее важная тема: диалог как техническое целое. Здесь тоже есть нюансы, повышающие и снижающие его живость. Давайте разбираться.

Длина уже не предложений, а собственно реплик. На свете есть люди, которые любят до-о-олго, дета-а-аально растекаться мыслью по древу. Как все тот же Платон. Ну или я, например: некоторые мои диалоговые реплики в житейских разговорчиках с друзьями весьма длинны. Но когда все ваши герои большую часть времени ведут пространные беседы, то у читателя могут возникать вопросы и сомнения.

И сонливость. И желание отвлечься.

Даже герои Достоевского так себя не ведут. Его количество «простынных» бесед четко выверено и в тех же «Братьях Карамазовых» равномерно размазано по всему полотну сюжета. Куда ни плюнь, момент для длиннющей философии чертовски удачный: персонажи либо исповедуются у старца, либо сидят на лавочке с гитарой, либо просто красуются друг перед другом в тонкие лиричные минутки в кабаке (Ванечка, Алешенька, самовар и вишневое варенье!). Платон и его друзья пространно беседовали за вином, возлежа в роскошных залах.

С другой стороны, нередко размер реплик в диалоге — способ отразить баланс власти. Когда начальник общается с подчиненным и отдает ему пространные приказы, тот порой только и успевает вставить: «Да, сэр», «Я постараюсь». В современном торопливом мире возможность говорить много — и быть выслушанным — привилегия, статусный элемент, сигнал об авторитете. Такие сигналы хорошо считываются, например, в диалогах у Пратчетта, особенно когда в кадре находится Ветинари и… да кто угодно. Такой скажет все — и поди перебей.