Чтение онлайн

Несмотря на то, что Гулд неуклонно и детально управлял Union Pacific и другими дорогами, в которых он был заинтересован, пресса и общественность продолжали считать его не более чем чрезвычайно талантливым и, в конечном счете, злодейским корпоративным рейдером. Джей ничего не сказал, чтобы разубедить их. Если люди верили, что он проводит все свои часы, подстраивая махинации на Уолл-стрит, расставляя медвежьи капканы, расхищая корпоративные сокровища и обманывая вдов и сирот, то они были отвлечены от его реальных планов.

Не только пресса эпохи самого Джея считала, что Гулд не имел предпринимательской преданности фирмам, с которыми был связан, но и несколько поколений ученых, опиравшихся в своих исследованиях на современные газетные публикации, придерживались того же мнения. «Немногие объекты, к которым приложил руку этот человек, в конце концов избежали разорения…Он не был строителем, он был разрушителем». Так писал Александр Д. Нойес в своей книге «Сорок лет американских финансов», вышедшей в 1909 году16. [410] Роберт Рейгель, комментируя книгу «История западных железных дорог» (1926), вынес аналогичный вердикт: «Гулд был человеком, который не мог довольствоваться развитием своей собственности и ожиданием дивидендов. Он хотел больше действий и больших доходов». Рейгель добавил, что «контроль над Гулдом всегда осуществлялся с Востока, и вполне вероятно, что он никогда не видел некоторые из своих владений из-за своих нечастых поездок на Запад…. Гулд сделал состояние, но дороги, к которым он прикоснулся, так и не смогли оправиться от его недостатка знаний и интереса к разумному железнодорожному делу». [411] В своей книге 1965 года «Burlington Route» историк железных дорог Ричард К. Овертон утверждал, что «Гулд был первым, последним и всегда торговцем. Его особый талант, доходящий до навязчивости, заключался в обнаружении возможностей для захвата контроля…О его бесчисленных сделках с Union Pacific ходят легенды; он чуть не погубил эту дорогу». [412] В другом месте Овертон объяснил, что «Гулд был спекулянтом, которого мало заботило качество его железных дорог как транспортных машин, и еще меньше — развитие территории, по которой они проходили; его глаз постоянно был устремлен на быструю прибыль». [413]

После отъезда Джея лишь немногие — Морозини и Эймс в их числе — будут вспоминать о долгих поездках по пустыне и горам, когда Гулд требовал показать ему каждое пустяковое ответвление и отрог. Только они вспомнят множество карт, разложенных на столах в кабинете Джея — карт, которые так наскучили Эдисону, — все они были аннотированы рукой самого Гулда с подробными данными о месторождениях полезных ископаемых, сортах, населенных пунктах и тому подобном. Только они помнили его четко сформулированную мысль о том, что создание системы железных дорог Гулда на Западе является самым важным делом его жизни, его памятником, его вкладом. И только они признают истиной те простые слова, которые Джей произнес в 1887 году вскользь и устало, обращаясь к репортеру журнала World: «Я интересуюсь железными дорогами с тех пор, как был мальчишкой. Теперь я считаю, что железнодорожный поезд — это одно из самых величественных зрелищ в мире. Мне нравится смотреть, как проносятся огромные колеса». [414]

К зиме 1879–1880 годов Гулд в свои сорок три года уже казался старым. На его миниатюрной фигуре не было ни фунта лишней плоти. Голова Гулда была лысой, борода испещрена сединой, а хрупкое тело постоянно готово было предать его, как в 1875 году, когда он пролежал месяц без сознания. Помимо тифа 1875 года, он страдал и от других болезней: бессонницы, невралгии лица и глаз. Бывало, что общее впечатление от Джея было таким: сосредоточенный ум, терпящий присутствие тела из простой необходимости. («Его концентрация была настолько интенсивной, что вы это замечали», — вспоминала его племянница Элис Нортроп. «Когда он говорил, то совершенно не замечал ничего вокруг. Когда он слушал, его глаза никогда не отрывались от говорящего»). Джей одевал багаж своих маленьких, скелетных рук и ног в самые простые, базовые костюмы непримечательного покроя, всегда либо черные, либо серые. Осенью, зимой и весной он носил обычную фетровую шляпу. Летом он иногда расслаблялся настолько, что надевал белую панаму. «Он никогда не носил никаких украшений, — вспоминала Элис, — разве что скромные часы с цепочкой. Когда вы смотрели на него, у вас складывалось впечатление, что это маленький, смуглый, но поразительно сильный человек, который, в отличие от многих властных мужчин небольшого роста, не имел ни потребности, ни вкуса к показухе». [415]

После его смерти те, кто любил его больше всего, особенно часто вспоминали его изнеможение: обычные приступы глубокой усталости, с которыми его жена, Элли, научилась справляться. Возвращаясь каждый вечер в пять часов с Уолл-стрит, Джей попадал в замкнутый мир, который Элли тщательно создавала для его комфорта. Алиса писала, что ее тетя «управляла хозяйством ловкой и одновременно очень твердой рукой. Дом дяди Джея… был его утешением. И когда он возвращался, усталый, в поисках тишины и покоя, тетя Хелен заботилась о том, чтобы он их получил. Слуги исчезали из виду, как через таинственные люки, когда их функции были выполнены. Часто за столом дядя Джей был слишком измучен или озабочен, чтобы говорить. Иногда он не произносил ни слова в течение всей трапезы. …Я часто задавался вопросом, знает ли он, что ест. В такие моменты тетя Хелен взглядом принуждала его к строгому молчанию». [416]

Но после молчаливого ужина Джей неизменно перестраивался, восстанавливал силы и вновь общался с семьей. Джей всегда был, вспоминала Элис, «преданным отцом [и] заботливым и внимательным мужем». На самом деле он с удовольствием проводил время со своими детьми, которых теперь было шестеро. Помимо Джорджа, Эдвина и Нелли, в клан также входили Говард (родился в 1871 году), Анна (1875) и Фрэнк (1877). В конце жизни Джордж Гулд вспоминал, как его отец читал вслух из книг (среди которых были набирающие популярность сборники очерков о природе, написанные его старым другом Джоном Берроузом), рассказывал семейные истории и наставлял всех, кто интересовался тонкостями его сада. Он всегда делал это в самых мягких манерах, как успокаивающий и справедливый отец семейства. «Дядя Джей, — писала Алиса, — был очень тихим. Его слова были немногословны и тщательно подобраны. Он всегда был безупречно уравновешен. За многие месяцы проживания в его семье я ни разу не видела, чтобы он поддался гневу. Самообладание, я бы сказал, было одним из его наиболее ярко выраженных качеств. В вопросах, связанных с ведением домашнего хозяйства, он был справедлив и внимателен…В результате в округе не было ни одного мужчины или женщины, которые не считали бы за честь ждать его, искренне желая угодить ему. Часто повторяли, что Джей Гулд был человеком, который получал мало удовольствия от жизни; что сама масштабность и однообразие его успеха лишали существование аромата…На самом деле он получал неограниченное удовольствие, удовлетворение от многих вещей, но его удовольствие было глубоким, созерцательным, благодарным по качеству». [417]

В отличие от большинства женщин своего класса, Элли отказалась делегировать воспитание своих детей. В доме Гулдов, несмотря на наличие повара и нескольких дворецких и домработниц, не было ни няни, ни сиделки. О миссис Гулд и ее детях Мори Клейн писал: «Нет сомнений, что она была доминирующей фигурой в их детстве. Хотя Джей был ласковым, даже любящим отцом, давление бизнеса ограничивало его присутствие. Дети рано научились слушаться его и не беспокоить без приглашения, но неверно воспринимать Гулда как сурового патриарха викторианской эпохи. Испытания его собственного детства привили ему преданность семье, которая стала его истинной религией. У него не было другого вероисповедания, и он не делал вид, что это не так». [418]

Поэтому он обычно не был членом компании, когда каждое воскресенье Элли вела своих сыновей и дочерей в епископальную церковь Небесного покоя на Пятой авеню. По утрам в воскресенье, пока набожная жена Джея молилась о его выздоровлении, он работал с цветами или читал. Интересно, заметил ли он или молившаяся за него женщина, когда газета New York Times, которая редко находила слова, чтобы похвалить Гулда за что-либо, похвалила его честность, когда дело касалось духовности. «Нам не нравится мистер Гулд», — написали редакторы. «Мы не считаем его хорошим человеком. Но его заслуга в том, что он полностью свободен от лицемерия в вопросах религии». [419]

По воскресеньям после обеда Гулды развлекались. Частыми гостями были мудрецы Расселы, родители Элли и другие представители ближнего круга Гулдов, в том числе Сидни Диллон, Джесси Селигман, Сайрус и Дэвид Дадли Филд. Жены общались с Элли, в то время как мужчины говорили, в основном, о своей единственной важной связи — финансах. Однако с Морозини у Джея, похоже, были несколько более близкие отношения. Оба они любили коллекционировать антикварные издания книг, и это оказалось плодородной почвой для неделовых разговоров. Еще одним искренним и хорошим другом Гулда из его деловой жизни, с которым он виделся нечасто, но к которому питал большую взаимную симпатию, был Сайлас Кларк, хронический ипохондрик, с которым Джей общался по вопросам здоровья. После семьи и старых друзей из Кэтскиллз, с которыми он виделся реже, чем ему хотелось бы, именно в этом кругу Гулд чувствовал себя наиболее уютно, расслабленно и спокойно. (Следует сказать, что бостонец Фред Эймс, похоже, вообще не проводил много времени с Джеем вне залов заседаний, разве что присоединялся к нему во время инспекционных поездок).

Помимо членов внутреннего круга, Джей и Элли мало общались. Почти регулярное осуждение Джея прессой и теми, кто оказывался в проигрыше от его спекуляций, сделало его чем-то вроде социального изгоя. Этот факт, похоже, не очень беспокоил Гулда, поскольку его изгнание из вежливого общества прекрасно сочеталось с его склонностью к уединенным занятиям и тихой замкнутости семьи. В тех редких случаях, когда Джей и Элли получали приглашение на ужин, бал или другое «неизбежное» (по выражению Гулда) мероприятие, он настаивал на позднем приходе и раннем уходе. Элли же, напротив, стремилась к светской жизни, приветствовала те немногие «неизбежности», которые возникали, и не любила, когда ее сторонились. Воспитанная в обществе, которое определяло себя исключительно по тому, кого оно впускало, а кого не впускало, Элли ощущала глубокую изоляцию Джея как изгоя гораздо острее, чем это мог бы сделать фермер из Кэтскиллз. Как писал Эдвин Хойт, «Джея не особенно интересовали вечеринки и светская жизнь. Он не пил. Он не курил. Он не плавал на маленьких лодках и не играл в бильярд. Его страстями были зарабатывание денег, чтение, прогулки и наслаждение природой». [420]

Однако в ответ на страдания жены Джей сделал все, что мог. В начале 1880-х годов он вместе с Уильямом К. Вандербильтом (внуком Коммодора, сыном Уильяма Х. Вандербильта) и другими некникербокерскими миллионерами финансировал строительство нового театра Метрополитен-опера. Гулдсам — наряду с Вандербильтами, Гоэлетами, Уитни, Дрекселями, Рокфеллерами, Морганами и Хантингтонами — ранее было отказано в предоставлении ложи «парадного круга» в Академии музыки на Ирвинг-плейс, где господствовали такие старые семьи, как Асторы, Ливингстоны, Шуйлеры и Бикманы. Теперь они подписались на ложи в парадном круге «Бриллиантовой подковы» нового оперного театра. «Все нувориши были там», — писала газета Dramatic Mirror, рассказывая о премьере в октябре 1883 года. «Гулды, Вандербильты и другие подобные люди благоухали в воздухе запахом хрустящих гринбеков. Ярусы лож напоминали клетки в зверинце монополистов. Когда кто-то заметил, что дом выглядит ярким, как новый доллар, стал очевиден соответствующий характер собрания. Изысканному глазу украшения здания показались особенно дурными». [421] Элли, которая таким образом пробилась в нужные театральные кресла, тем не менее, была отвергнута в том же году, когда Уильям К. Вандербильты, получив отказ в участии в знаменитом балу миссис Астор «Четыреста», объявили свой собственный бал, чтобы включить в него элиту Нью-Йорка «Двенадцать сотен», а затем оставили Гулдов вне списка.