Чтение онлайн

В эмоциональное первое Рождество после смерти Джорджа Нортропа Джей и Элли настояли на том, чтобы все Нортропы присоединились к ним в доме 579. С самого начала Сара предупредила детей, чтобы они не ждали слишком многого; в конце концов, дядя Джей и так был более чем щедр. Но в Рождество перед каждым ребенком стоял стул или стол, заваленный завернутыми подарками. Первым подарком Алисы оказались золотые швейцарские часы с монограммой от ее тети, и тогда она воскликнула: «О, для меня этого Рождества достаточно!» [429] Алиса также получила брошь в виде звезды с жемчугом от своего кузена Эдвина, и так далее, а кульминацией стал большой чек от Джея. После того как подарки были открыты, семья приступила к обильному ужину. Длинный стол в столовой украшали вазы с алыми антуриумами и пуансеттиями из оранжереи Линдхерста. В меню были террапин, устрицы, индейка с начинкой, картофель, клюква и овощи, а в завершение — сливовый пудинг. (На кухне персонал наслаждался тем же пиршеством. Каждый дворецкий, горничная и повар получили щедрый чек от мистера Гулда, как и все работники Линдхерста). Когда наступила ночь, дети пели колядки в библиотеке перед большой рождественской елкой. Затем каждой девочке и мальчику вручали коробку конфет и еще один подарок перед сном. (В другое Рождество Алиса оказалась в ложе семейного круга в Метрополитен-опере. Во время спектакля она заметила большое количество оперных бокалов, направленных не на сцену, а в сторону Гулдов. Алиса догадалась, что причиной тому был рождественский подарок ее тети: жемчуг и кулон, некогда принадлежавший наполеоновской императрице Жозефине).

Собственные дети Джея и Элли представляли собой разношерстную группу, сплетенную из уникальных и противоречивых личностей. Старший мальчик, Джордж, уже в раннем возрасте стал властным и требовательным. Регулярно отчитываемый родителями за плохое отношение к слугам, Джордж был полон чувства собственного достоинства. Джею всегда казались неприятными и безрассудными те отпрыски второго и третьего поколений, против которых он выступал на улице. Однако когда дело касалось Джорджа, обожающий отец был слеп не только к незаслуженным аристократическим чувствам ребенка, но и к его склонности к самообману, отсутствию дисциплины и многочисленным недостаткам, когда речь шла о природном остроумии. Безусловно рациональный и холодно-практичный в оценке большинства вещей и людей, Джей Гулд, тем не менее, несмотря на все доказательства обратного, настаивал на том, что его старший сын со временем будет обладать доблестью и преданностью, необходимыми для управления различными предприятиями Гулдов.

Братья Джорджа, напротив, были не только умнее, но и более дружелюбны и несколько лучше мотивированы, чем он сам. Эдвин, следующий по старшинству, походил на своего отца тем, что был тихим, обучаемым и дисциплинированным. Кроме того, он любил природу и прогулки на свежем воздухе. Будучи заядлым каноистом, Эдвин в детстве энергично исследовал реку Гудзон в окрестностях Линдхерста, а позже, в юности, завоевал известность в Нью-Йорке, проплыв на веслах вокруг Стейтен-Айленда в одиночку. Его лучшая дружба юности — с сыном одного из садовников Линдхерста — сохранилась до конца его жизни. (В этом и других вещах, о которых будет сказано позже, Эдвин подражал Джею в отсутствии снобизма). Следующий мальчик в очереди, Говард, присоединился к Эдвину, будучи от природы ярче Джорджа. Но многим он казался немотивированным: прекрасный экземпляр лосося, который, несмотря на способности, отказывается плыть против течения. Что касается Фрэнка, то он унаследовал от Джея природную ловкость в математике, механике и инженерном деле. Когда ему было всего семь лет, он раскопал старые геодезические приборы своего отца и настоял на том, чтобы Джей научил его, как они работают.

Из двух девочек Нелли рано проявила склонность к пуританству, вероятно, унаследованную от матери. Когда она ходила с родителями в оперу, то всегда отводила глаза от короткого балета, который обычно предшествовал главному событию. Когда Джей поинтересовался, почему, она ответила, что не одобряет пикантных проявлений и считает балет аморальным. Будучи подростком, Нелли всегда была застегнута с головы до ног и посвящала много времени добрым делам через христианские миссионерские общества. С величайшим рвением она шила одеяла для бездомных, покупала Библии для опьяневших и прилагала усилия к всевозможным реформам морали. Она презирала показную роскошь и порой проявляла видимое смущение при виде богатства Гулдов. Она редко интересовалась молодыми людьми своего возраста, которые так усердно ее искали. (Она говорила Элис Нортроп, что по сравнению с ее отцом все они казались просто пигмеями). Сестра Нелли, Анна, напротив, была в восторге от богатого мира Пятой авеню и Линдхерста и демонстрировала чувство собственного достоинства, схожее с чувством Джорджа. Когда Анна жила в Линдхерсте, она спала в спальне в высокой башне и вела себя во всех отношениях как принцесса, которую можно было бы ожидать от такого помещения. Избалованная и самовлюбленная, она, как и Джордж, была вполне способна на грубость с персоналом, обслуживающим семью. Как и он, она часто получала выговоры за подобные выходки. Столь же пренебрежительно она относилась и к своим кузенам Нортропам, которых считала благотворителями и, как таковых, лишь немногим лучше слуг.

«Я предан вам, дети», — писал Джей Нелли в начале 1880-х годов во время одного из своих путешествий по Западу. «Я хочу для вас всего мира и счастья для всех вас». [430] Среди сыновей, дочерей, племянниц и племянников Джея — или среди тех близких людей, которые наблюдали его вместе с ними, — никогда не возникало сомнений в том, что самым важным достоянием Гулда, его величайшим сокровищем была его семья. Поэтому вполне естественно, что со временем Гулд стал беспокоиться о том, что он создал себе репутацию. «Я очень боюсь, — говорил он Морозини, — что смогу оставить им все, кроме доброго имени». [431]

Гулд, купивший LYNDHURST в 1880 году, не только закончил слияние Kansas Pacific, Denver Pacific и Union Pacific, но и сохранил независимый контроль над Missouri Pacific, которую он расширил за счет приобретения Wabash, Iron Mountain и других небольших линий, пересекающих страну на запад до Омахи, на восток до Толедо и Детройта, а также на север до Великих озер и Чикаго. Кроме того, Гулд взял в аренду дорогу Kansas & Texas (прозванную Katy), а в апреле 1881 года приобрел Texas & Pacific у Тома Скотта из Pennsylvania Railroad в результате сделки, в которую также вошла газета New York World, дочерняя компания этой дороги. Другие небольшие дороги также стали частью постоянно расширяющейся сети собственности Гулда. Объединенные активы — вновь расширенная Union Pacific вместе с Missouri Pacific и другими линиями системы железных дорог Гулда — представляли собой около 15 854 миль путей, примерно одну девятую часть железнодорожного пробега в стране.

Приобретая эти ключевые позиции, Гулд наступал на пальцы десятков влиятельных восточных компаний, в первую очередь бостонского маститого Джона Мюррея Форбса, которому принадлежали крупные пакеты акций Michigan Central, Burlington и Hannibal & St. Joseph. Форбс, с которым Гулд конкурировал за фрахт на нескольких рынках, по слухам, был потрясен, когда Гулд обошел его, получив в январе 1880 года право аренды на «Кэти». После этого брамин [432] громко заявил всем, кто его слушал, что Гулд не джентльмен. (Форбс сказал их общему коллеге Фреду Эймсу: «Я, конечно, ничего не могу сделать с Гулдом…В последний раз, когда мы встречались, это принесло только вред. Я знаю, что я ему не нравлюсь, и он мне, конечно, не нравится». [433] )

Тем не менее Форбс и другие наблюдали за махинациями Джея с благоговением. «Он окутывает свои движения тайной, столь же глубокой, как у африканского колдуна», — комментирует New York Times. «Когда он снисходит до того, чтобы заговорить, люди слушают его, как слушали бы Сфинкса, который смотрит на безжизненные пустыни Египта». [434] Репортер «Нью-Йорк стокхолдер», описывая заговоры, контрзаговоры и заговоры внутри заговоров Джея, верно намекнул на сложность его грандиозной стратегии: «В его воображении она представляет собой серию шахматных досок, усеянных кривыми и параболами, а также квадратами и углами, — шахматных досок, которые любопытно сталкиваются друг с другом, хотя на каждой из них идет отдельная игра. Пешки, рыцари, замки ловко перескакивают с одной на другую в калейдоскопической путанице, из которой лишь одна пара глаз в мире выстраивает упорядоченный и последовательный план.» [435]

Но иногда обсуждение мрачной непостижимости Гулда — его блестящих комбинаций, склонности к неверным действиям и вытаскиванию кроликов из ранее незамеченных шляп — было несколько чрезмерным. Самые здравомыслящие из его критиков не преминули отметить абсурдные крайности, до которых доходили некоторые, как очерняя Гулда, так и превознося его гений. Еще в 1875 году газета «Таймс» отмечала, что, казалось бы, ни одно событие в стране не обходится без того, чтобы «нас сразу же не уверили, что в основе всего этого дела лежит Джей Гулд, как, по слухам, он лежит в основе всего, что происходит в наши дни. Мы сильно подозреваем, что его еще найдут… причастным к суровой зиме, замерзшим водопроводным трубам и непомерным счетам водопроводчиков. Несомненно, он образовал „кольцо“ с водопроводчиками еще прошлым летом, а затем устроил недавний сильный холод, чтобы заставить свои механизмы работать». [436] Форбс нашел иронию «Таймс» забавной. Тем не менее, настаивал он, в популярном образе Гулда, плетущего византийские сети, таилось зерно истины.

Форбс никогда бы не уступил Гулду ни одной позиции. Но со многими другими игроками, кроме Форбса, Гулд поддерживал более дружеские отношения, основанные на их общей тяге к прагматичным, стратегическим и выгодным компромиссам. Когда Коллис П. Хантингтон вторгся в Техас в 1881 году, прокладывая пути для своей Southern Pacific в направлении Эль-Пасо и одновременно скупая небольшую луизианскую магистраль, он создал большую конкурентную угрозу для Katy и Texas & Pacific Гулда. Линия Хантингтона, когда она будет завершена, предложит привлекательный альтернативный маршрут для грузов, следующих между Сан-Франциско и Новым Орлеаном, которые до сих пор монополизировались железными дорогами Гулда, соединявшимися с Union Pacific, а затем с Central Pacific Хантингтона. Кроме того, ничто не мешало Хантингтону со временем построить линии на север до Канзас-Сити или Сент-Луиса.

Сражение разгорелось, когда Гулд понял, что Хантингтон по неосторожности построил участок своей новой дороги на земле, предоставленной Конгрессом компании Texas & Pacific. Пока юристы спорили в суде, строительные бригады «Техас энд Пасифик» Гулда лихорадочно строили линию на запад, в сторону приближающейся «Саузерн Пасифик», с которой она в итоге, если ситуация не изменится, должна была идти параллельно. Тем временем расчетливые господа Гулд и Хантингтон дважды подумали. Местность, о которой идет речь, — девяносто миль пустыни — не сулила особых перспектив для местного бизнеса, а значит, нельзя было рассчитывать на поддержку одной железнодорожной линии, не говоря уже о двух. Столкнувшись с такой перспективой, Гулд и Хантингтон встретились в городском доме Гулда в День благодарения 1881 года. За бокалом бренди, который Гулд нюхал и смотрел на него чаще, чем пил, пара пришла к соглашению.