Тёмный Восход
Шрифт:
Но она не убила Семёна Мотолыжникова! Не забрала остатки его души с собой!
Демон коснулся окаменевшего тела цветком священного лотоса и закрыл глаза. После этого он торжественно удалился в кровавый туман, висевший над столом в грязном питейном заведении.
Дым рассеялся, все ахнули и разбежались кто куда. Вместо молодого и горячего красавца на его месте сидел столбом огромный кот с ярко-фиолетовыми глазами. Куда исчез вихляющий своим тонким и могучим телом молодой забияка и проныра оставалось только гадать.
Сойка пискнула и вспорхнула на ветку пониже.
— Но как же ты жил здесь!? Без меня? — тёплые, мягкие и могучие кошачьи лапы обняли Ниофана. С необыкновенной силой они сжали его, ломая кости и разрывая внутренние ткани, но боли бобёр уже не чувствовал…
Клычков замолк, наступила тишина!
Брунгильда приподнялась на лежанке и элегантно опёрлась на локоть. Она с любопытством разглядывала израненного бобра.
Кот бесчувственно вылизывал правую заднюю ногу, некрасиво вытягивая её. Временами останавливался и тоже посматривал на бобра.
Тот лежал пластом перед ними и плакал. Мелкие градинки слёз по одной выкатывались из его маленьких, круглых глаз и блистали на морде. Он оплакивал и себя, и ту ночь когда для него всё переменилось. И ушедший, погасший фиолетовый свет, в который ему так и не удалось нырнуть.
Вдруг, видимо, от порыва ветра, взвизгнула лампа. Свет пошатнулся на оголённой для зимней стужи дачной веранде.
Раритетный кассетник громко щёлкнул. Из него понеслись неверные дрожащие звуки старого русского романса «Разлука, ты разлука — чужая сторона».
Сначала сквозь шипение и треск мужской голос пел под такт вальса. Чуть позже он сменился на женский. Коверкая слово «канарейки» на ужасное «кинарейки», бабский голос продолжила излагать грустную историю.
Музыка оборвалась. Начались громкие разговоры кто, кого за что любит и тоже остановились. Раздался кошачий визг. Неугомонный баритон песню возобновил и закончил словами: «Не лучше ль повенчаться и друг друга любить».
Прослушав этот концерт, вся компания позабыла о несчастном Ниофане.
Андрей Андреевич протянул могучую руку и щёлкнул по магнитофону синюшным ногтем. Аппарат затих, затем в динамиках раздался чей-то протяжный вздох, и затянулась в который раз развесёлая песенка про холодный ветер и батарейку.
Тут у Брунгильды зазвонил телефон. Вампир Клычков недовольно посмотрел в её сторону, но звук песенки убавил. Брунгильда Козинская нехотя поднесла бывшую трубку Романа Акакьевича к своему уху и закрыла глаза, чтобы не лицезреть искривлённую от негодования вампирскую физиономию старика.
— Халло, — произнесла приятная во всех отношениях ведьмочка низким грудным голосом с лёгким придыханием, — привет, мой король!
Она приоткрыла правый глаз и слегка скосила его на Клычкова. Дед хотя и пытался сохранять невозмутимость, но напряжённо ворочался в кресле, стонавшим от этого страшным скрипом.
Голос в трубке что-то быстро защебетал. Правая тонкая, едва обозначенная бровь слушательницы поехала медленно вверх, глаза полностью открылись.
«Интересная картина», — перекатилось в голове Андрея Андреевича: — «Будто подмигнула мне!».
— Кто летит?! Куда летит? — затараторила простым, отчаянно любопытным голосом госпожа Козинская.
Она ожила, села, с изящным изгибом тела на своём лежаке, и стала накручивать на палец левой руки чёрные крашеные локоны волос. Трубка продолжала визгливо щебетать и изрыгать фразы.
Брунгильда прикрыла её рукой и, изогнувшись в сторону начальственного кресла, радостно, с ехидством и торжеством выкрикнула:
— Он здесь! Он летит в Магнитогорск! Без Варлаама!
И вернулась к телефону!
Но тот уже молчал — разговор был неотвратимо окончен. Абонент высказал всё, что ему не терпелось сообщить Брунгильде Козинской. И, наверное, мчался далее по своим делам, держа телефон под рукой для быстрого деления чепуховой информацией с теми, кому, по его мнению, она была важна.
Глава 3. Ангел Василий
Человеку плохо, ему является Ангел, ему становится хорошо.
Ангел Василий сидел на ящике перед снарядом для тренировки мышц спины и считал до десяти. Майка была в пятнах пота.
Пятый подход к снаряду был не обязательным. Но долг есть долг, и поэтому ангел отсчитывал секунды до подхода. Счёт пришлось оборвать на восьми. В голове неожиданно раздался чужой шёпот: «…так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто…».
«Странное дело!» — подумал Василий, не поднимая головы и не открывая век. Он увидел, того, кто читал библейский текст из послания к коринфянам.
Пожилой человек через сломанные очки на бугристом носу разбирал слова. Старик сидел в сторожке дачного кооператива недалеко от огромного города на протёртом тёмно-коричневом дерматине кресла около канцелярского стола.
По всему помещению были разбросаны стопки книг. Среди них он наткнулся на измятый и порваный «Новый Завет».
«И для чего меня тобою Казимир Иванович, побеспокоили?» — задал себе вопрос Ангел Василий. Он увидел, что охраннику дач очень не нравились разбросанные и разодранные стопки литературы.
Его младший напарник и собутыльник Пётр Крычевский таким образом устраивал своё наследство. Петруша продал квартиру упокоившейся в позапрошлом году бабки, урождённой светлейшей княжны Александры Петровны Дурново.
Будучи потомственным интеллигентом и изрядным пройдохой, он, как смог, соблюл семейные договорённости. Ему было велено в обмен на жилплощадь сохранить и передать следующим поколениям Крычевских библиотеку, накопленную за годы советского и прочих периодов.
От этого все помещения, доступные беспутному дворянскому отпрыск оказались забиты разваливающимися стопками книг. Уже месяца три как.
«Книги стали не нужны!» — ворчал старый Казимир. Они мешали ему в сторожке, ставшей родной за годы нелёгкого труда по охране чужих дач.