Чтение онлайн

Утирая слезы, она отчитывала его и бранила. Нгуен в сердцах укатил в город. Вот так всегда — черт знает что! Приедешь к матери, непременно повздоришь с нею, а вернешься восвояси — и вроде совестно.

Но сегодня он разобиделся сильнее обычного. Горечь и тоска завели его в дом к какой-то незнакомой женщине. И к утру скудные «финансы» его сократились еще на пять донгов. Пять донгов — цена недолгого смеха, звучавшего в ночи под пологом. За бутылку водки — четыре с полтиной — Нгуен заплатил особо…

Получив телеграмму с вызовом, старый Ту немедля собрался в дорогу и в тот же день был уже у Нового моста. Они с женою долго судили и рядили, потом мать сказала Нгуену:

— Ладно, сынок, будь по-твоему, пусть строят дом, как ты хочешь. Но придется тогда одолжить еще денег: ни много, ни мало — пять сотен. И долг этот будет на тебе. Скажи, сколько ты сможешь выплачивать в месяц, и я договорюсь с кем-нибудь о ссуде. Только сперва все хорошенько продумай и взвесь. Долги, сынок, не забава!..

Она помолчала, потом заговорила снова:

— И вот еще какое дело, сынок. Что бы там ни намалевали на твоей картинке, изволь-ка в своем дому отвести место для алтаря предков. Ты ведь наш первенец и обязан думать о семейном долге, а я гляжу — ты ни праздников, ни поминок не отмечаешь. Должен же быть в семье порядок! Отец-то тебе и слова не скажет… Ну, хорошо, хорошо, вижу, тебе невтерпеж, ступай. Вон и трамвай подошел.

Итак, долгожданный день наступил. Дом был готов. Рабочие выпили как положено и получили сполна плату. Нгуен погулял с ними по городу, сводил их в китайскую ресторацию и прокатил на трамвае, а вечером они отправились в театр. Артельщики были, как говорится, на высоте блаженства. Да и Нгуен был тоже счастлив: наконец-то закончились эти проклятые полтора месяца! Ведь он с самого первого дня не знал ни минуты покоя, боясь, как бы мать не выдумала чего-нибудь несуразного или рабочие не «взбунтовались»…

На другой день утренним поездом уехали мастера, а вечером выехала домой и мать вместе со старым слугой их семьи.

Провожая ее, Нгуен вдруг почувствовал непонятную тоску. Дом его построен. Мать уезжает. А он остается один — как зритель в пустом театральном зале перед опущенным занавесом.

О небо! Теперь вся жизнь — хочешь не хочешь — пойдет по-новому. Приедет жена с детьми, в доме появятся горшки и кувшины с соленьями и маринадами, бутылки с рыбным соусом, плетенки, бочонки, корзины со всякими припасами. И он заживет точь-в-точь как тысячи людей вокруг. Придется ему отвыкнуть от прежних своих привычек и вкусов — отказаться от самого себя! А может быть, наоборот: все обретет свой порядок и лад. Он будет вовремя есть и спать, спать в своем собственном доме, а не где попало, как прежде. И сколько бы он ни ворочался, как бы ни храпел по ночам, никого это не потревожит. Отныне будет кому утешить его и успокоить.

Прошло полгода. Нгуен все не объявлялся. И Хоанг с женой, соскучившись по другу да и тревожась о нем, сели однажды на трамвай и поехали к Новому мосту.

Завидя красивый, недавно построенный дом, они поднялись на крыльцо и постучались.

— Вам кого? — спросил отворивший дверь пожилой мужчина.

— Мы, уважаемый, ищем дом господина Нгуена.

— Это и есть его дом. Только сам он здесь не живет. Я знаю лишь понаслышке и о нем, и об отце его, старом Ту из Тханьхоа. Я арендую дом и каждый месяц посылаю квартирную плату матушке господина Нгуена в Тханьхоа. Да вы заходите, выпейте чаю.

Хоанг с Лыу вошли в дом, и мужчина, готовя поднос для чаепития, стал рассказывать:

— Я, право, никак в толк не возьму, что за человек господин Нгуен? Построил дом, а сам носа сюда не кажет. Он, правда, оставил за собой одну комнату; набил ее до потолка старыми книгами, газетами и запер на ключ. Внук мой все углядел через замочную скважину. Жаль, пропадает чудесная комната.

ДРУЗЬЯ ПОНЕВОЛЕ

Среди людей, выезжавших в тот день из Ханоя на Юг скорым поездом, обращали на себя внимание двое пассажиров; давно знакомые, они не заметили друг друга и сели в разные вагоны. Считая от почтового вагона, Мой ехал в шестом, а Нгуен — в седьмом.

Оба взяли билеты от Ханоя до Тханьхоа.

В Тханьхоа у Моя жила семья и все его родичи.

Семья Нгуена и родня его тоже были в этом городе.

Оба они имели юн конспирасьон[27] проведать своих близких. И ликовали в душе, потому что благородное их намерение совпало с вояжем в элегантном экспрессе. Пусть путешествие будет недолгим и, высадив их на небольшой провинциальной станции, сверкающий экспресс гордо помчится дальше на Юг, не ехать же им в поезде, который останавливается у каждого полустанка. Нет, возвращаться на родину надо с шиком и блеском! А обшарпанные вагоны обычного поезда тащатся по-черепашьи, как жизнь неудачника.

Вот уж лет семь или восемь Нгуен и Мой, не сговариваясь друг с другом, бросили Тханьхоа и уехали в Ханой. Каждый верил, что выбиться в люди и прославиться — а оба считали себя достойными славы и почестей — можно лишь в большом городе, где жизнь озарена светом цивилизации и прогресса. Долго ли погубить свой талант в маленьком провинциальном городке. Здесь у людей на все случаи жизни одна поговорка: «В чьем доме фонарь — там и свет». Но фонари эти, увы, сияют не в каждом окне, да и свет их слишком слаб и неярок, чтобы рассеять мрак, окутывающий город, едва солнце уходит за городскую стену, построенную еще при императоре Зиа Лаунге[28].

И потому Мой, поклонившись отцу с матерью и потрепав по плечу младшего брата, отправился в Ханой, ибо только на столичной почве[29] талант его мог должным образом расцвести и возвыситься.

Само собою, Нгуена обуревали те же мысли, когда он лобызал жену и детей, прежде чем отправиться на вокзал и, сунув голову в окошко станционной кассы, испросить у давнего знакомца (именовавшего, правда, себя не кассиром, а «секретарем железнодорожного ведомства») билет до Ханоя! И в помыслах этих его утверждали — все как один — приятели и друзья. О нет, дело было вовсе не в том, что они выпивали и закусывали на деньги Нгуена, нет — бескорыстие прежде всего! Просто сама мысль о том, что Нгуен вдруг похоронит свой светлый дар в здешнем глухом захолустье, была для них невыносима.

«Посмотрим! — твердили Нгуен и Мой, усаживаясь в вагон. — Посмотрим… Талант, он как золотой самородок, только в столице могут оценить его чистоту и достоинство. Мы еще себя покажем!». (Скромность — лучшее украшение человека.)

Итак, они не сговаривались, не советовались заранее: но волею случая как-то утром — семь или восемь лет назад — сели в один и тот же поезд, уходивший в Ханой. И с первыми же оборотами вагонных колес испытали великое удовлетворение: отныне лишь ягодицы их обращены были к невежеству и тьме, очам же уже открывались сияющие горизонты!

Поезд сделал первую остановку на станции Хамжонг. Мой, горделиво подняв голову, с презреньем глядел на рассекавшие небо железные конструкции подвесного моста. А Нгуен, удостоив бурлившую внизу реку смачного плевка, негодовал на деревянный настил, преградивший его плевку путь к воде. Он готов был, как сказочный богатырь, затеять вражду с шумливой и быстрой рекою Коня[30].

Затем они, прислонясь друг к другу, стали на передней подножке вагона и, взявшись за руки, подняли к небесам сцепленные пальцы. Железный мост возомнил, конечно, будто именно его приветствуют они этим жестом. Ничего подобного, им было не до моста. Просто крутая металлическая арка казалась им вратами в новую жизнь, гостеприимно распахнутыми перед их блистательными талантами. Это ее приветствовали они, рискуя свалиться с вагонных ступенек.