Чтение онлайн

Однако публицистичность работ Чернышевского не ослабляла его интереса к вопросам художественного мастерства писателя. Один из приемов анализа у Чернышевского – так называемая эзоповская манера изложения. Этим приемом пользовался не только Чернышевский, но и другие писатели, в творчестве которых выдвигались наиболее серьезные общественные проблемы. Особенно глубокое развитие эзоповская манера получила, например, в творчестве Салтыкова-Щедрина. Эзоповская манера заключалась в использовании различных средств иносказания, символов, перерывов речи, внезапных умолчаний, намеков, для того чтобы скрыть от цензуры развиваемую идею и в то же время остаться понятным читателю. Так, в статье «Русский человек на rendezvous», имея в виду глубокие идейные различия между либералами и демократами, Чернышевский говорит о безвольном и пассивном молодом Ромео – герое повести Тургенева «Ася» – как о человеке из другой семьи. «Мы не имеем чести быть его родственниками. Между нашими семьями существовала даже нелюбовь».

Статьи Чернышевского отличаются остроумием, тонким юмором. По отношению к критикуемым явлениям он употребляет иронию и сарказм.

Работы Чернышевского написаны чистым литературным языком, лишенным как штампов, так и языковых излишеств, цветистости и вычурности. Он излагает самые глубокие и серьезные вопросы таким образом, что они оказываются доступными для понимания широкому читателю. Интерес читателя усиливается полемичностью – характерной чертой статей Чернышевского. Но он не злоупотреблял полемикой, не ставил целью расправу со своим противником или поверхностное глумление над его личностью. Полемика была нужна Чернышевскому ровно настолько, чтобы доказать развиваемое им положение. Иногда полемичность являлась вынужденным средством привлечь внимание определенных слоев читателей, которых в романе «Что делать?» Чернышевский иронически называл «проницательными». «Полемическая форма… – только средство заинтересовать сухим и слишком незамысловатым предметом тех, которые не любят сухих предметов, как бы они важны ни были», – говорит Чернышевский о таких статьях. По своим жанровым формам работы Чернышевского довольно многообразны. Это статьи-монографии («Очерки гоголевского периода русской литературы»), статьи-обзоры («Сочинения А. С. Пушкина», «Сочинения и письма Н.В. Гоголя»), критические этюды («Об искренности в критике»), статьи-размышления («Русский человек на rendezvous») и др. И в каждом из этих жанров видна глубокая мысль Чернышевского, страстная заинтересованность в предмете анализа, высокое чувство гражданского долга по отношению к судьбам Родины, судьбам русской литературы.

Чернышевский высоко ценил Пушкина и его творчество. Он написал цикл из четырех статей «Сочинения А.С. Пушкина» (1855), а спустя год, основываясь на уже известном ему материале, выпустил книгу для юношей «Александр Сергеевич Пушкин, его жизнь и сочинения». Для Чернышевского Пушкин – великий поэт и основоположник «новой русской литературы». Он характеризует творчество Пушкина на уровне журналистики, критики, текстологии, стиховедения; анализирует технику пушкинской поэзии, отмечая продолжительность обдумывания поэтом замысла и плана произведения и сравнительную быстроту оформления замысла на бумаге. При этом не исключалась скрупулезная отделка деталей, забота Пушкина о «красоте выражения». Наиболее высокую оценку Чернышевский дает таким произведениям Пушкина, как «Русалка», «Медный всадник», «Каменный гость» и в особенности «Сценам из рыцарских времен». Оригинальность трагедии «Борис Годунов» критиком недооценена: он считает, что пьеса создана по карамзинской «Истории государства Российского». Говоря о пушкинской «манере», он указывает на выработку им стиха и языка современной поэзии в борьбе с устаревшими нормами литературного языка допушкинского периода. Он видит, однако, некоторую односторонность в преобладании ямба в пушкинской поэзии. Полагая, что ум Пушкина соответствовал его таланту, Чернышевский тем не менее утверждает, что Пушкин был «по преимуществу поэт формы».

Рассматривая Пушкина как человека образованного даже по современным Чернышевскому меркам, он, однако, не советовал искать в произведениях поэта значительного содержания, поскольку он «поэт художник». Здесь обнаруживается определенная противоречивость в оценке Чернышевским творчества Пушкина. Отсюда и недооценка им Пушкина-критика, литературные мнения которого Чернышевский считал «наивными». Следует иметь в виду при этом, что многие критические работы Пушкина могли быть неизвестны Чернышевскому. Анализируя критику пушкинского творчества в русской журналистике первой половины XIX в., Чернышевский отдает предпочтение статьям Белинского о Пушкине, имени которого по цензурным условиям он не называет. Эти статьи он обильно цитирует в своей работе, лишь в редких случаях не соглашаясь с оценками Белинского (например, с оценкой поэмы «Цыганы» и в частности с оценкой Алеко, образ которого Чернышевский не считал удачным). Он утверждал, что Пушкин всегда придерживался теории «искусство для себя», а не для читателей, и в этом отношении никакой эволюции в творчестве поэта он не усматривал. Пушкин, по словам Чернышевского, возвел литературу «в достоинство национального дела», что означает не столько народность, сколько «прекрасные стихи, писанные на родном языке».

Н.А. Добролюбов (1835—1861). Добролюбов хорошо разбирался в вопросах западноевропейской философии. Руссо воспринимался им как просветитель-гуманист, оказавший влияние на развитие русской общественной мысли в XVIII в., хотя тогда, по мнению Добролюбова, учение Руссо не всегда понималось в России верно. Добролюбов знал работы Гердера, Я. Гримма, Канта, но не придавал им основополагающего значения. В XVIII. – начале XIX в. он ценит издательско-просветительскую и археологическую деятельность Новикова, Болховитинова, позднее – собирательскую деятельность Сахарова.

Добролюбов выступает со своими работами в конце 1850-х годов как материалист и демократ, продолжатель идей Белинского и соратник Чернышевского; «человек не из себя развивает понятия, а получает их из внешнего мира…» – таков исходный философский принцип Добролюбова. Но он писал работы и по вопросам народного творчества, древней русской литературы и особенно русской литературы XVIII в.

Придерживаясь исторической точки зрения на развитие русской литературы, Добролюбов не признавал достоинств в трудах Шевырева, в том числе и в его «Истории литературы…». Как и Белинский, он не прощает Шевыреву его вражды к немецкой философии и филологии. В своей рецензии на третью часть лекций Шевырева, изданных под названием «История отечественной словесности, преимущественно древней», вышедшей в 1858 г., Добролюбов указывает на «неизлечимо мистический» характер общих понятий Шевырева. Близок Добролюбов к точке зрения раннего Белинского и в вопросе о существовании древней русской литературы. Указав, что Шевырев почти не касается проблем развития собственно литературы в период XI—XV вв., Добролюбов добавляет: «Да оно и естественно, разумеется, потому что – какая же тогда была словесность?»

Вместе с тем Добролюбов высоко оценивает работы С.М. Соловьева, К.Д. Кавелина, Ф.И. Буслаева, И.Е. Забелина, А.Н. Пыпина по вопросам древней истории. Одобряет он и труды ученых-библиографов, отмечая имена А.Н. Афанасьева, И.П. Галахова, Н.С. Тихонравова. Добролюбов противопоставляет собирательскую деятельность сочинениям тех, кто посвятил себя служению интересам в системе отвлеченной науки, абстрактно создаваемой их субъективными представлениями, в отрыве от жизни. Он выступает против отрыва науки от действительной жизни народа и его истории, против субъективизма в истории. Ученым такого рода, по словам Добролюбова, «нужны идеалы в жизни и в истории, им важно только то, что составляет совершенство или приближается к нему в искусстве и в науке». Для этих ученых не представляет ценности народное творчество само по себе, а необходимы издания, имеющие узкое значение для мифологии, истории или филологии. Чисто теоретические исследования Добролюбов называет «гастрономическими» и в то же время, подобно Белинскому, сожалеет о недостатке фактов в научных трудах.

Но и простое нанизывание фактов для Добролюбова не наука. Добролюбов, как и Белинский, высмеивает крайнюю приверженность к фактам в науке. Он пишет о том, что в современных исследованиях по истории литературы указывают, где «первоначально были помещены какие-то стихи, какие в них были опечатки, как они изменены при последних изданиях, кому принадлежит подпись А или В… Посредством множества хитрых соображений “докажут”, что это стихотворение, вероятно, писано было уже после того времени, как автор переехал с Мойки на Галерную улицу, но еще прежде, нежели он купил собственный дом». Эта наука, как считает Добролюбов, «занимается фактами… собирает факты, а что ей за дело до выводов».

Добролюбов указывает, что представители «фактического», библиографического направления науки пользуются приемами сличений, составляют указатели, что в их трудах недостает обобщений. «Не факты нужно приноровлять к заранее придуманному закону, а самый закон выводить из фактов, не насилуя их…» – таково основное научное требование Добролюбова.

Таким образом, Добролюбов отвергает как бесполезное крайнее направление отвлеченного философствования, при котором «можно набросать громких фраз, не имея никакого собственного убеждения», а также крайности библиографического направления, являющиеся «чисто практическими упражнениями памяти», в отличие от первого, хотя бы заставляющего читателя думать.

Добролюбов утверждает мысль о необходимости единства аналитического и синтетического принципов научного исследования, отдавая в конечном счете предпочтение трудам целенаправленно обобщающего характера. «…Пусть люди, ищущие все только фактов, голых, сырых фактов, – пусть они обвиняют меня в недостатке научного, мозольного исследования… Я всеми силами старался скрыть черную работу, которая положена в основание здания, снять все леса, по которым лазил я во время стройки…» Он резко критикует политическое приспособленчество к официальной идеологии у С.П. Шевырева и Н.И. Греча, эклектизм в работах И.П. Галахова, А.П. Милюкова, особенно ярко выразившийся в теории «единства смеси» О.Ф. Миллера. Добролюбов отвергает как «чистое» философствование, так и «чистый» фактологизм в науке.

Он утверждает идею органического развития, взаимосвязи и взаимообусловленности явлений. Эта идея распространяется им прежде всего на самого человека как на продукт определенных обстоятельств. «…Никто уже не может ныне сказать, что человек существует вне условий пространства и времени…» – говорит Добролюбов. Жизнь, окружающая среда не только воздействуют на физическое состояние человека, но и формируют его сознание, мировоззрение, в том числе и мировоззрение художника. «Никто из нас не берет готовыми человечных понятий, во имя которых нужно потом вести жизненную борьбу», – говорит Добролюбов. Так, миросозерцание художника складывается постепенно и является в художественном произведении образным выражением жизненной правды. Глубина ее изображения определяет степень художественности произведения, которая, кроме того, зависит от убеждений писателя, их твердости. Литературе, по мнению Добролюбова, принадлежит служебная роль пропагандиста «естественных понятий и стремлений» человека. Но она также участвует в формировании сознания читателей. Вывод об эволюционных формах исторического прогресса, осуществляющегося в рамках количественного увеличения запаса научных знаний, для Добролюбова недостаточен. Он говорит о развитии в формах борьбы «сословий», например борьбы между трудом и капиталом в «темном царстве» русского купечества.