Чтение онлайн

Имея в виду стиль как индивидуальную манеру, теоретик говорит об «оригинальной литературной физиономии», «оригинальной художественной форме». Эту оригинальность он рассматривает как результат «выдержанности духовной черты» автора, выводящей «за одну скобку» все персонажи, все художественные образы произведения. Высоко ценит Михайловский литературную сатиру, главную задачу которой видит в бичевании и осмеянии «уклонений от действительности, от идеала». Направленность и характер сатиры зависят от «личного элемента», принадлежности к политической партии. Но для сатириков всех времен и народов есть один общий объект сатиры – расхождение между словами и делами, нравственной теорией и безнравственной практикой, изобличение лицемерия. С лицемерием не могут сравниться ни ложь, ни подлость, так как лицемерие может выступить под маской любого порока: предательства, клеветы, разврата, продажности, – а также под маской любых добродетелей. Основываясь только на обличении лицемерия, сатирик, по мнению Михайловского, может дать цельную картину нравов общества в сочетании с тонким психологическим анализом. «Коллекцию» образов лицемеров, говорит философ, ввел в сокровищницу мировой литературы Салтыков-Щедрин.

Литературную критику, как и саму литературу, Михайловский рассматривает с социальных позиций, считая ее «частью общества». В критике необходим природный талант, от размеров которого зависит и верность суждений. Нравственность критики, ее принципы зависят от образа мыслей критика, т. е. от его мировоззрения. Талант большого литературного критика столь же редок, как и талант писателя. Образцами для Михайловского в литературной критике являлись Белинский, Добролюбов, Писарев. Он отмечает бедность современной ему литературной критики, отражающей процесс некоторого оскудения самой русской литературы. «Ножу критического анализа не над чем отточиться», – говорит Михайловский. Он пренебрежительно отзывается о «Чуйковых, Маркевичах, Авсеенках, Лежневых, Боборыкиных», а критику журналов «Русский вестник», «Русский мир», «Гражданин» называет «пещерной», так как она, по его мнению, выражает интересы лишь господствующих («образованных») кругов, незаслуженно претендуя при этом на роль критики общенациональной. Роль критика-хвалителя, ругателя или судьи неприемлема для Михайловского: он не считает главным дать оценку литературного произведения. Основное для него – определить характерные черты творчества писателя на определенном этапе его развития методом «перечитывания» литературных произведений, т. е. обобщения на уровне текстов. Критике бездарной, пустой, неубедительной он предпочитает критику талантливую, проницательную, опирающуюся на определенные убеждения и идеалы. Самым «негодным» приемом в критической полемике он считал подмену смысла. Себя самого Михайловский не относил к теоретикам широкого профиля, претендуя лишь на скромную роль рядового работника в «цехе обозревателей». Именно жанр обозрения использовался им наиболее часто. Не претендовал Михайловский и на роль аналитика (особенно в эстетическом отношении), ставя своей задачей, как он говорил, только «обратить внимание на любопытные явления литературы». Тем не менее его литературные оценки всегда глубоки и оригинальны.

Печататься Михайловский начал рано. Уже в 1860 г. в журнале «для взрослых девиц» «Рассвет», где годом ранее появились первые литературные статьи Писарева, он выступил со своей первой статьей «Софья Николаевна Беловодова», в которой неодобрительно оценил (с точки зрения верности действительности) образ Беловодовой, изображенный Гончаровым в отрывке из его романа «Обрыв». Поначалу сотрудничал в газетах «Гласный суд», «Неделя», в журналах «Современное обозрение», «Книжный вестник», в «Невском сборнике» Н.А. Некрасова. В течение полутора десятилетий (1869—1884) сотрудничал в журнале «Отечественные записки» Некрасова, затем Салтыкова-Щедрина. После закрытия «Отечественных записок» печатался в журналах «Северный вестник», «Русские ведомости», «Русская мысль» (1885—1893); в 1892—1904 гг. Михайловский – один из ведущих сотрудников народнического журнала «Русское богатство».

Известность Михайловский получил после выхода его работы «Что такое прогресс?» (1869), в которой он осудил разные формы угнетения личности. В работе «Теория Дарвина и общественная наука» (1870—1873), а также в цикле «Борьба за индивидуальность» и других работах этого периода Михайловский развивает учение о личности как явлении «неделимом», к «целостности» которого ведет историческое развитие человечества. В очерках «Вперемежку» (1876—1877) он выдвигает формулу «кающегося дворянина» применительно к интеллигенту, идущему «в народ». Свои социологические концепции он продолжает развивать в работах «Политические письма социалиста» (1879—1880), «Герои и толпа» (1882) и др. Как публицист и теоретик литературы в цикле «Записки профана» (1875—1877) в противовес «чистой» науке он выступает как бы от имени дилетанта, «профана», массового читателя-труженика. В эпоху капиталистического развития, полагает Михайловский, талантливый ученый или писатель вынужден пробивать свою дорогу в жестких условиях борьбы за существование.

Как литературовед Михайловский часто обращается к А.С. Пушкину, о котором говорит как об одном из «великанов» мировой поэзии. В то же время он считает его далеким от народа, а потому не заслуживающим звания поэта общечеловеческого. Пушкин, по его мнению, поэт по преимуществу дворянский, давший тонкий анализ «круга идей и чувств» среднего дворянина, понятный для образованного немца или француза, но недоступный для русского купца или мужика.

Довольно часто Михайловский обращается к М.Ю. Лермонтову, хотя специальных работ о Пушкине и Лермонтове у него нет. Нельзя не отметить некоторой противоречивости в оценке им творчества Лермонтова. С одной стороны, лермонтовские произведения – как бы бесспорный эталон художественности, а Лермонтов – «силач», обладавший «могучей фантазией», создавший великолепные произведения, «поражающие блеском и роскошью красок», роскошные пейзажи, которые едва ли найдутся в литературах «всех времен и народов», а с другой – поэт, в произведениях которого слабо различима мысль, заслоненная роскошью пейзажа или вообще нечетко выраженная.

Красивой отделке произведения или изящно выписанной картине природы Михайловский предпочитает «очеловеченную» природу в произведениях Г.И. Успенского, который готов считать себя «случайным знакомцем» природы и не рассматривать ее как эстетически самоценную. Свою эстетическую концепцию Михайловский утверждает уже в ранней статье «Из литературных и журнальных заметок 1874 года» на материале анализа им творчества Н.Ф. Щербины. Он отмечает изящество стихов начального, так называемого «греческого», периода творчества поэта (периода 1840-х годов), в которых «идеал красоты» соединен с «идеалом нравственности». Однако, как он полагает, современная Щербине российская обстановка отнюдь не соответствовала этому идеалу. Рабство, служившее базисом греческой и российской культуры, в России представлено дикими помещиками, а не здоровыми, цельными греческими красавцами, которых воспевал поэт. Михайловский утверждает, что подобный взгляд на российскую действительность на фоне протестов Белинского, Некрасова, Достоевского был отсталым.

В цикле «Записки профана» (1875—1877), напечатанном в журнале «Отечественные записки», Михайловский опубликовал большую статью «Десница и шуйца Льва Толстого» (1875). В такой метафорической форме он фиксирует противоречия во взглядах писателя, правая рука которого, по мысли философа, подчас не знала, что делает левая. Михайловский исходит из принятой им классификации «типов» социологических исследований, согласно которой научная социология развивается либо в рамках изучения судеб общества и цивилизации, либо в сфере исследования судеб личности. Во взглядах Толстого он обнаруживает как сильные («десница»), так и слабые («шуйца») стороны. К «деснице» он относит разграничение писателем интересов народа и так называемого «общества». Слабая сторона воззрений Толстого, его «шуйца», по мнению Михайловского, – изображение аристократических салонов и дамских будуаров, тиражирование «ощущений графа Вронского». Толстой сам видел эти слабости своего творчества, которое явилось «зеркалом» дворянского общества. Толстому были неприятны похвалы «пещерной критики», считавшей «своим» великого русского писателя. «Шуйцей» считает Михайловский исторический объективизм Толстого, трактовку им исторических процессов как стихийных, нецелесообразных. Как теоретик-социолог Михайловский считал Толстого крупным талантом, создавшим высокохудожественные произведения, но ключ к его творчеству он искал не столько в его беллетристике, сколько в эпистолярном и публицистическом наследии.

Часто в своих работах Михайловский обращается к Ф.М. Достоевскому, а в статье «Жестокий талант» (1882) раскрывает, по его словам, литературную эмбриологию» писателя. Теоретик полагает, что выводы Добролюбова о гуманизме Достоевского, сочувствии его к униженным и оскорбленным основывались на раннем творчестве писателя, а с другой стороны, как бы характеризовали «весенние» настроения самого Добролюбова периода российских реформ. В отношениях критики к Достоевскому Михайловский видит проявление партийных, «лагерных» пристрастий. Он резко отрицательно характеризует восторженные отзывы В. Соловьева о Достоевском как о пророке и вожде нации. Мнения Михайловского о художественном таланте Достоевского противоречивы. Он не отрицает огромного, оригинального художественного таланта Достоевского, но целым рядом конкретных замечаний фактически сводит на нет это утверждение. Михайловский видит в таланте Достоевского три характерные черты: уважение к существующему строю, стремление к проповедничеству и жестокость. Все они для него неприемлемы. «Общих» идеалов у писателя не было. В широком смысле это было «кокетство», «игра» творческими «мускулами». Достоевский, по мысли философа, видит в человеке деспота от природы, наслаждающегося «ненужным мучительством». Михайловский говорит о «сладострастии» злобы и жестокости как о специфической черте творчества писателя («специальности» его). Михайловский не одобряет стремление Достоевского острог и каторгу «возвести в перл создания». Не боль за человека видит аналитик в произведениях Достоевского, а культ страдания, переходящий в «самооплевание». Таковы и герои Достоевского: отцеубийцы, эпилептики, юродивые, «зверинец», «питомник волков разных пород». Эти черты содержания определяют и особенности художественной формы, стиля произведений Достоевского: «вычурность» в изображении преступлений, «психологические кружева» жестокости и тиранства. Повторы и длинноты, сентиментальная лексика довершают впечатление, оставленное произведениями Достоевского. Перепоручение кому-либо из персонажей собственных мыслей – один из приемов стиля Достоевского, призванных реализовать его проповеднические цели на уровне длинных монологов, – по мнению философа, не что иное, как дурная публицистичность.

Тургеневскому творчеству Михайловский посвятил статью «О Тургеневе» (1883). Он относит писателя к «людям мысли 1840-х годов», которые никогда не были ни «гонителями истины», ни «гасителями света». По своим убеждениям, как полагал философ, И.С. Тургенев был западником, хорошо знавшим европейскую культуру и никогда не разделявшим радикальных социальных идей. Только в «Записках охотника» он обнаруживает слабый социальный протест. Тургенева он считает писателем европейского и мирового масштаба, давшим общечеловеческие типы характеров, понятные любому европейцу. В произведениях Тургенева только обстановка была русской, в отличие, например, от Гоголя, воссоздавшего истинно русские типы. Все мастерство Тургенева теоретик сводит к изображению двух типов, в которых отразилась «художественная натура» писателя: эти типы – Дон Кихот и Гамлет. Симпатии писателя при этом на стороне Дон Кихота. Тем не менее, полагает Михайловский, нужно быть очень большим художником, чтобы так блестяще, как это сделал Тургенев, изобразить «несколько новых вариаций» мировых образов. Михайловский считает необходимым отметить в связи с общей оценкой творчества Тургенева, что одно дело – изображать «новых людей» и совсем другое – «пропитать» свое творчество «скорбями Родины».

С большой симпатией относится Михайловский к творчеству В.М. Гаршина, которому посвящает статьи «О Всеволоде Гаршине» (1885), «Еще о Гаршине и других» (1886). Здесь отмечается, что Гаршин не стремится украшать повествование сложными, надуманными сюжетными ходами, может быть, «слаб» в творческой фантазии («выдумке»), хотя не исключено, что это сознательное уклонение от «выдумки». Излюбленный художественный прием Гаршина – два параллельных дневниковых повествования, хотя и не всегда удачных, – обеспечивает диалогизм в решении нравственных и других проблем и как бы исключает необходимость в «подробностях» изображать, например, отношения героя и падшей женщины или сцены убийств. Михайловский ценит произведения Гаршина за их содержание, в котором отражаются общественные вопросы, а не… банальные любовные сюжеты. Источник пессимизма творчества Гаршина он видит в положении человека, «одинокого в толпе». Гаршин, по утверждению философа, озабочен все теми же «роковыми» для России вопросами: «Кто прав?» и «Кто победит?»

Одним из близких Михайловскому писателей по духу был Г. Успенский, с которым философ находился и в дружеских личных отношениях. Его жизни и творчеству он посвятил большую статью «Г.И. Успенский как писатель и человек», первый вариант которой написан в 1888 г. Доработанный вариант статьи был опубликован в 1904 г., уже после смерти писателя. Михайловский относит Г. Успенского к той группе («гнезду») молодых русских писателей, которая вышла на сцену, когда завершился этап либеральных иллюзий, порожденных реформами Александра II.