Чтение онлайн

к центру, к той середине, где сходится всех тяжестей поток…

к той точке, где гнет всех грузов отовсюду слился [36] .

Это, конечно, центр земного ядра, который Данте, персонифицируя всю идею плотности и тяжести, делает обиталищем Сатаны, крайнего предела зла.

Эта сердцевина земли – не только область наибольшей плотности в нашем мире, но она также наиболее удалена от света солнца, источника всей жизни. Это область «стигийской тьмы», один из главных ужасов которой – просто отсутствие света. «Свет мира я больше не увижу», как говорится в «Orologium Sapienta», «превыше всех мук и страданий, больше всего удручает меня отсутствие блаженного лика Отца»… [37]

Единственное место в нашем мире, куда солнце никогда не проникает, – это внутренняя часть земли, и любой, кто спускался в шахты или глубокие скважины, имеет эмоциональное понимание того, что это означает. Даже столь неглубоко под землей через какое-то время становится почти невыносимым не только полное отсутствие привычных форм и цвета, природы и растительности, которые зависят от света, но также то странное чувство, что здесь невозможно счастье. Свет, очевидно, в некотором смысле является пищей для эмоциональной стороны человека, и эта идея запертости в лишенном света аду может символизировать только тот факт, что эта его сторона уже умерла.

Все описания ада так или иначе объединяют эти три идеи в одну – идею подземного или вулканического царства, идею темноты и ту идею, что время там неизмеримо долгое, вечное, бесконечное, в сравнении с человеческими измерениями времени. Это индуистская Нарака, «расположенная под землей и под водами» [38] .

Это и вавилонский Аралу, «страна не-возвращения, царство темноты… дом, в который входящие не проходят дальше… дорога, по которой путники никогда не возвращаются… дом, чьи обитатели не видят света… область, где пыль – их хлеб, и их пища – грязь» [39] .

Это и греческий Тартар, к которому вело устье земли, «где течет много огня, и великие реки огня, и много рек текущей грязи… скважина в земле, которая больше их всех, и, более того, пронизывает всю Землю… Кто признан неисправимым, назначенный для этого ангел бросает в Тартар, и оттуда они уже больше не выходят» [40] .

Это и египетский Аментет, представленный в космологическом плане пирамиды Хеопса темной каменной комнатой на глубине 30 метров ниже поверхности земли, пол которой оставлен бесформенным, и выход из которой ведет к полному ничто [41] .

Отсюда не существует никакого пути дальше. Это конец, место, где окаменевшие души «расплавляются» космическими процессами, который Ибсен символизировал в образе пуговичного мастера в «Пер Гюнте». Такое «расплавление» жестких форм, или того, что утратило способность развития, должно неизбежно быть сопряжено с ужасным страданием. Ад, насколько мы можем судить, – это образное описание с человеческой точки зрения этого космического «плавильного котла». Назначением ада поэтому должно быть восстановление испорченных психических продуктов в их первоначальное состояние здорового сырого материала, который может быть снова в свое время использован, то есть впитан в новые растущие формы.

Мы уже говорили о процессе, посредством которого гранит способен стать плодородным суглинком, который в свою очередь может стать частью растений и животных. Этой идее существует точное психическое соответствие в «Вишну-пуране»:

«Различные стадии существования… – это неодушевленные существа, рыбы, птицы, животные, люди, святые, боги и освобожденные духи, каждый в тысячу раз превосходящий то, что ему предшествует; и через эти стадии осуждены проходить существа, пребывающие в аду, пока не достигнут окончательного освобождения [42] .

То есть спуск в ад – это движение назад по пути эволюции; нисхождение ко все большей плотности, темноте, жесткости и невообразимой растянутости времени; падение сквозь эпохи в первобытный хаос, откуда снова с самого начала должен начаться непредставимо тяжелый подъем к знанию Бога.

Во всех учениях идея суда вводит понятие об окончательном решении для каждой жизни. Прохождение через миры духа и души может дать индивидууму совершенно новые возможности воспринять космос как он есть, увидеть свою собственную природу в связи с этой реальностью и в соответствии с этим пересмотреть свое отношение (или, на религиозном языке, «покаяться»). Как много может извлечь душа из этих сверхфизических жизней, будет зависеть от ее подготовки и степени свободы от чисто материальной точки зрения. Все это будет субъективно, и в это время душа пребывает как бы в подвешенном состоянии.

Затем, когда круги снова поворачивают к началу физической жизни, все ближе подходит момент, когда все должно сгуститься, кристаллизоваться, принять статическую форму. Мы можем сравнить дух в электронном мире с состоянием пара, а душу в молекулярном мире – с состоянием воды. Чем ниже падает температура, тем медленнее и медленнее становятся процессы. Вдруг, в момент, точно известный в физике, происходит замерзание – то есть жидкость наделяется формой. Эта форма зависит от положения, в котором вода находится в момент замерзания – в чаше ли, в трубе или в каплях на оконном стекле. Но однажды замерзшее, однажды воплощенное, наделенное телом, ничто не может быть изменено иначе как нагреванием снова до высокой температуры – то есть пока лед вновь не умрет. Момент замерзания можно считать «судом» для воды.

Для индивидуальной сущности таким судом будет ее кристаллизация в определенный тип физического тела. Ибо способ ее восприятия, ее возможности и, вероятно, вся ее судьба будет определяться типом этого тела – задумчивого, импульсивного, полнокровного, чувствительного, поврежденного или любого другого. Современная эмбриология, стараясь обнаружить ту точку, в которой зарождаются такие основополагающие характеристики, вынуждена возвращаться к самому моменту зачатия. Ибо уже здесь, как нам говорят, хромосомы вместе с сотнями формообразующих генов стремительно сливаются в индивидуальную и неизменяемую модель.

Индивидуальность не может войти ни в какой другой более поздний момент, ибо ее семена посеяны и после этого уже не могут развиться никак иначе, чем они развиваются на самом деле. Наше детальное изучение роста могло лишь показать нам его природу как процесс развертывания, как это можно увидеть на примере японских бумажных цветов, когда их роняют в воду [43] .

Автограф тела, которое разовьется в будущем, уже запечатлен в конвульсивный момент зачатия. То есть именно этот момент, а не какой-то другой, можно считать моментом суда или замерзания характеристик индивидуального бытия в постоянную форму.

В «Тибетской книге мертвых», сразу перед изображением сцены суда, есть очень живое описание томления развоплощенной души по телу:

«Ты будешь… думать: „Теперь я умер! Что я буду делать?“, и, подавленный сильным горем… ты будешь блуждать туда и сюда, ища тела» [44] .

Именно это томление, согласно тибетскому учению, и ускоряет такую кристаллизацию.

Затем следует описание самого суда, после которого душа сразу «двинется к дверям утроб… О благороднорожденный, в это время ты увидишь картины мужчин и женщин в соитии… Тогда высветятся перед тобой особые знамения того, в каком континенте или месте ты должен будешь родиться». То есть душа здесь представлена затягивающейся, непреодолимо всасывающейся в момент суда в утробу, из которой ей суждено родиться, так же как в мифе об Эре души, напуганные громом и землетрясением, «вдруг взвились вверх оттуда в разные части света, чтобы родиться в плоти, и разлетелись, как метеоры» [45] .