Чтение онлайн

Период «собирания сил» продолжался недолго. Со времени Парижского конгресса произошло известное сближение между Францией и Россией. Наполеону III действительно был необходим благожелательный нейтралитет России для завершения одного из его больших проектов — освобождения Италии [39] . Сближение усилилось со времени коронации Александра II в Москве, на которой Франция была представлена с особым блеском герцогом де Морни; это сближение перешло в соглашение годом позже в Штутгарте, где оба императора провели несколько дней вместе (июль 1857 г.). С одной стороны, Александру было обещано, что не будет сделано попыток к полному выполнению Парижского договора; с другой стороны, он принял на себя обязательство, — которое, кстати, ему ничего не стоило, — не мешать действиям Наполеона III против Австрии. К тому же не было точного постановления, которое закрепило бы эти обязательства: соглашение не стало, союзом.

В ожидании итальянских событий обе державы начали согласно действовать на Востоке. Россия присоединялась ко всем дипломатическим действиям Наполеона III в пользу Молдавского и Валахского княжеств. Под давлением двух держав австрийцы должны были оставить позиции, которые с 1855 года они занимали вдоль Дуная; выборы, враждебные национальному делу и проведенные при помощи подлогов, были аннулированы Портой, которую Англия, занятая подавлением восстания в Индии, оставляла вследствие этих своих затруднений без поддержки. В конечном итоге европейская конференция, созванная в 1858 году в Париже, дала обоим княжествам одинаковые учреждения и подготовила их слияние, фактически осуществленное вследствие одновременного избрания полковника князя Кузы в 1859 году и в Бухаресте и в Яссах. В промежутках Франция и Россия совместно выступали посредниками между Портой и Черногорией, а затем между Сербией, Портой и Австрией. Меньше чем через три года после подписания договора, который стремился совершенно свести на-нет русское влияние на Балканском полуострове, Россия опять стала играть там значительную роль и препятствовать враждебным влияниям Австрии и Англии.

Итальянские события 1859 года дали России возможность отплатить Франции за ее добрые услуги. По правде говоря, выступление России было менее энергично, чем того ожидали в Тюильри. Широко используя затруднения Австрии, русское правительство не собиралось ввязываться в большую войну, к которой оно не было готово и которая беспокоила его некоторыми своими революционными возможностями. Вмешательство России было чисто дипломатическим. Когда государства Германского союза сделали вид, что хотят мобилизовать сбои силы, князь Горчаков напомнил им (циркуляр 27 мая 1859 года), что, так как они представляют «союз исключительно оборонительный», им нечего вмешиваться в конфликты великих держав. Это было в некотором роде принятие на себя в интересах Франции той роли, которую играла Пруссия в Германии во время Крымской войны в пользу самой России. Неожиданно заключенный в Виллафранке мир явился кстати, чтобы освободить Россию от дальнейших шагов.

В последующие годы русская политика продолжала ориентироваться на соглашение с Францией; но прежних теплых отношений уже не было. Хотя князь Горчаков отказывался от политики Священного союза, Александр II оставался верным принципам легитимности, защитником которой был его отец, и последовательное падение всех маленьких итальянских династий его смущало и пугало. После захвата пьемонтцами королевства Обеих Сицилии, Россия отозвала из Турина своего посла и сблизилась с Австрией, но не могла добиться соглашения с нею ни по делам Италии, ни по делам Германии, ни в особенности по делам Востока, когда резня маронитов [40] неожиданно поставила Восток в центр внимания европейской политики. В общем, особенно благодаря осложнениям на Востоке, франко-русское соглашение пережило бы итальянский кризис, если бы не восстание в Польше.

С самого начала к событиям в Польше всюду относились с горячими симпатиями: в Германии — потому, что либералы, руководившие там общественным мнением, ненавидели Россию; в Англии — потому, что она была традиционной соперницей России; в Австрии — потому, что там были счастливы видеть, что и русские также борются против принципа национальности, и потому, что надеялись использовать эту борьбу, чтобы поссорить Россию с Францией, и, наконец — в самой Франции, где уже издавна для всех оттенков общественного мнения симпатия к Польше стала традицией. Но в действительности России нечего было бояться: с одной стороны, она имела поддержку Пруссии, которая с января 1863 года заключила с ней род наступательного и оборонительного союза против инсургентов; с другой — она знала очень хорошо, что ни одно правительство не желало дойти до разрыва и что если Англия и Австрия бурно демонстрируют свои польские симпатии, то это главным образом для того, чтобы заставить Францию проявить их в свою очередь и тем самым порвать франко-русское соглашение. Так действительно и случилось: общественное мнение заставило Наполеона III принять сторону поляков. 10 апреля 2 три державы (Франция, Англия, Австрия) [41] представили русскому правительству ноты в пользу Польши. Непосредственным результатом этого вмешательства было ожесточение русского общественного мнения, которое в этом увидело — по крайней мере с внешней стороны — возобновление коалиции времен Крымской войны, и какое-либо примирение сделалось невозможным. В то время как в Польше были сосредоточены огромные силы для подавления восстания, Горчаков требовал от держав сообщить ему условия, на которых они считали возможным восстановить мир в Польше [42] . Им понадобилось, однако, несколько недель, чтобы договориться относительно этих условий, и когда наконец (13 июля) они представили одинаковые ноты, требуя для Польши восстановления режима 1815 года, русский вице-канцлер был уверен, что их единение этим и ограничится; кроме того, время года было слишком позднее, чтобы было возможно выступление против России. Поэтому в ответе он в свою очередь потребовал предварительного подчинения инсургентов и исключения из будущих переговоров тех держав, которые не участвовали в разделе Польши. Это означало отклонение нот в форме, особенно неприятной для Франции.

В этой мало серьезной [43] дипломатической дуэли Горчаков на некоторое время сделался самым популярным человеком в России после Каткова. По существу единственными результатами кампании, предпринятой в пользу Польши, были разрыв франко-русского союза и образование русско-прусского соглашения, по правде сказать, мало выгодного для России. Если Пруссия охраняла границы русской Польши, которым в действительности не угрожала опасность, то она не была в состоянии служить России на Востоке; кроме того, приращение владений Пруссии должно было гораздо больше вредить интересам России, чем свержение династий, произведенное в Италии после 1859 года.

Это обнаружилось, когда разразился германо-датский конфликт. Конфликт этот был почти повторением конфликта, который Николай I в 1849 и 1850 годах уладил в интересах Дании. Русские интересы продолжали оставаться прежними: нужно было избегать всякого нарушения status quo, всякой передачи территории, которая увеличила бы на Балтийском море влияние германских государств и число их портов. Однако в С.-Петербурге не были в состоянии остановить Пруссию и Австрию, потому что Россия не могла больше сгруппировать вокруг себя держав-посредниц 1850 года, т. е. Францию и Англию. Слабо было поддержано в Копенгагене соглашение — династическое объединение Дании и герцогств, которое было отклонено датским министерством. В промежутках возникала надежда, что герцогства могли бы быть переданы герцогу Ольденбургскому, верному стороннику России, которому последняя всегда покровительствовала. Когда обрисовалась наконец настоящая политика Пруссии и Австрии, было уже слишком поздно действовать решительно: подчинились совершившемуся факту частью по бессилию, частью из любезности по отношению к Пруссии, полагая, что все более обостряющееся соперничество двух больших германских держав упрочит влияние России в Центральной Европе.

Впрочем, традиционным принципом русской политики было не допускать перехода этого соперничества в конфликт. Поэтому в 1856 году, когда стало ясно, что Бисмарк решительно ведет к войне, постарались удержать его и даже добиться у короля Вильгельма его отставки, несмотря на то, что Бисмарк со времени его посольства (1859–1862) был в Петербурге persona gratissima. Но за это взялись несерьезно: царь твердо решил не раздражать Пруссию, и князь Горчаков, который не был сторонником традиционной политики, с удовлетворением наблюдал осложнения, благодаря которым он надеялся добиться пересмотра Парижского договора. Однако, когда ошеломляющий успех пруссаков ясно показал, что дело шло об уничтожении той старой Германии, на которой так часто и полезно проявлялось русское влияние, русское правительство сделало усилие вернуть свое влияние. Князь Горчаков предложил державам созвать конгресс. Мы не будем здесь рассказывать о препятствиях, на которые натолкнулось его предложение; он сам отказался от этой мысли, когда генерал Мантейфель дал Александру II обещание, что па Востоке Россия всегда сможет рассчитывать на Пруссию, и заверил его, что интересы германских принцев, в которых принимали участие в Петербурге, будут соблюдены. В конце концов примирились со свершившимся фактом, пытаясь заставить себя верить в то, что ослабление Австрии и Франции компенсирует Россию за тот ущерб, который нанесен ей превращением «чисто и исключительно оборонительной комбинации» в мощное военное государство.

С 1866 по 1870 год русская политика неизменно оставалась связанной с политикой Пруссии. В 1867 году Александр II решился рекомендовать своему дяде эвакуацию Люксембурга только после того, как это же сделали Англия и Австрия. Когда в 1867 году царь одновременно с королем Вильгельмом прибыл в Париж, покушение Березовского и инцидент во Дворце правосудия [44] не могли содействовать его сближению с Францией. С Австрией, вопреки предупредительности Бейста, который, так же как и Бисмарк, выказывал готовность пересмотреть Парижский договор, отношения оставались тем более холодными, что установление дуализма и мнимая автономия австрийской Польши, явившаяся результатом этого дуализма, беспокоили русское правительство за Царство Польское: в 1867 году на этнографической выставке в Москве были торжественно встречены делегаты австрийских славян (все, кроме поляков), явившиеся для протеста перед своими братьями по крови против дуализма и германо-венгерского владычества. Как лучшее средство для сохранения их славянства им рекомендовали слияние с русским государством и русской национальностью. В 1869 году дружба между Россией и Пруссией еще раз подкрепилась торжественной отправкой королю Вильгельму георгиевского креста первой степени, кавалером которого он состоял со времени кампании 1813 года, о чем и вспомнил Александр в своем сопроводительном письме, мало любезном по отношению к Франции.

Поэтому, когда разразилась франко-прусская война, русское правительство не колебалось в выборе своей позиции. Не демонстрируя никакой враждебности к Франции, с которой нужно было считаться, имея в виду пересмотр Парижского договора, правительству удалось обеспечить нейтралитет Дании и Австрии. Впрочем, в Петербурге предполагали, что война будет медленная, изнурительная для обоих противников, и были удивлены успехами Пруссии так же, как этому удивлялась Франция в 1866 году. Тем не менее, вопреки общественному мнению, бывшему всецело на стороне французов, занятая позиция изменена не была. Для достижения намеченной цели союз с Пруссией был даже более полезен, чем когда-либо. Когда Тьер приехал в Петербург просить о вмешательстве, ему было сказано ровно столько любезных слов, сколько надо было, чтобы помешать нежелательному сближению Франции с Англией [45] . Делали вид, что королю Вильгельму советовали быть умеренным в его требованиях, а на самом деле были заняты только одним делом и с этим делом торопились покончить до заключения мира, который бы успокоил Европу. 29 октября князь Горчаков сообщил державам, что «его императорское величество не может больше считать себя связанным обязательствами Парижского договора, поскольку они ограничивают права его суверенитета на Черном море».

Эта бесцеремонная отмена договора, вошедшего в публичное европейское право, была плохо принята в Вене, в Риме и особенно в Лондоне. Был момент, когда можно было думать, что возникнет конфликт. Своей ловкостью Бисмарк избежал его. Благодаря его вмешательству Англия и Австрия ограничились требованием созыва европейской конференции. Князь Горчаков не мог отказаться от этой чисто формальной уступки. Конференция собралась в январе 1871 года в Лондоне, где она вела свою работу, не вызывая много разговоров о себе: франко-прусская война в тот момент приковывала к себе всеобщее внимание. На конференции не было и не могло быть споров: в интересах Австрии было согласиться добровольно на все то, чего требовала ее могущественная соседка; Англия была изолирована; Франция только тогда оказалась представленной на конференции, когда все уже было решено. 7 февраля установили текст конвенции, который подтверждал некоторые статьи Парижского договора, а именно — касавшиеся плавания по Дунаю и признанного за султаном права открывать и закрывать проливы; ограничение русских сил на Черном море подтверждено не было