Чтение онлайн

Вопросы внешней политики. В то самое время, когда идеи левой получили внутри государства санкцию законов, в области внешней политики ее действия совершенно расходились с этими идеями. Вожди левой застали политику Мингетти, направленную ко включению Италии в австро-немецкий союз; принимая во внимание их «ирредентистские» притязания и их сношения с французскими республиканцами, можно было бы думать, что они будут следовать противоположной политике. И действительно, в первое свое министерство Кайроли допустил ряд манифестаций против Австрии, вызвавших серьезное охлаждение между Римом и Веной, но вскоре, в силу рокового с французской точки зрения стечения обстоятельств, эти отношения пошли по тому пути, который уже был проложен. С 1878 года Италия ставила Франции в вину то, что Франция отвергла заключение торгового договора и отказалась от совместной деятельности в Египте. Когда Берлинский трактат лишил Италию надежды на присоединение Триентской области, она почувствовала свое самолюбие задетым и стала искать места, где ее ущемленное национальное чувство могло бы получить удовлетворение. Италия думала найти такое место в Тунисе, куда ее влекли воспоминания о Карфагене, растущее значение местной итальянской колонии и развитие итальянской торговли; ей предстояло столкнуться здесь с Францией, которой область эта была предложена на конгрессе английскими уполномоченными в виде компенсации за захват англичанами Кипра [132] . Однако первоначально между обоими государствами установилось молчаливое соглашение, в силу которого каждое из них, оставляя за собой свободу поощрения частных предприятий своих подданных в Тунисе, обязывалось вместе с тем поддерживать там политическое status quo. Желание во что бы то ни стало добиться реванша за Берлинский трактат побудило Кайроли осуществить новые смелые замыслы: он отправил к бею ловкого консула Маччо, который высадился в Тунисе с необычайной военной помпой (декабрь 1878 г.), Еопреки конвенциям добился у бея учреждения почтовой конторы, получил для одной итальянской компании концессию на железную дорогу Тунис — Ла-Гулет и придал этому успеху широкую огласку. Затем Кайроли устроил так, что король во время своего путешествия в Сицилию принял депутацию и выслушал речь своих подданных, проживавших в Тунисе. Встревоженная этими манифестациями, Франция решила не дать себя опередить в Тунисе и отдала приказ войскам перейти границу. Кайроли оказался неспособным помешать французской оккупации точно так же, как раньше он не сумел ее предвидеть. Упорно не допуская тревожившей его патриотическое чувство возможности оккупации, он истолковывал в чересчур оптимистическом духе депеши своих посланников в Париже и Лондоне, старался убедить самого себя, что вся кампания сведется к непродолжительной военной экспедиции, и поддерживал это заблуждение в обеих итальянских палатах. Можно догадаться, каково было после этого их разочарование, когда в один прекрасный день в Риме узнали о заключенном в Бардо трактате; разочарование быстро уступило место живейшему негодованию против Франции, которую обвиняли в недобросовестности и нарушении данного ею слова, и Италия ощутила непреодолимое желание найти гарантии против французских честолюбивых замыслов (май 1881 г.).

Второй период (1881–1887). Итак, в конце 1881 года Тунис был потерян, налог на помол отменен, избирательный закон со дня на день должен был быть принят; отсюда новое направление в политике итальянского правительства. Считая, что Франция ловко обошла Италию в Тунисе, итальянское правительство более всего старалось усилить внешнее свое могущество путем союзов, вооружений и территориальных приобретений; достигнув финансового благополучия, оно порвало с привычкой к бережливости, которой оно именно и обязано было этим благополучием; очутившись лицом к лицу с массой избирателей, более многочисленных, но стоявших на более низком уровне развития, оно старалось удержать эту массу на своей стороне путем постоянных уступок местным интересам; наконец, видя, как правая соглашается на все те меры, против которых она когда-то боролась, правительство составило проект слияния правой с левой, чтобы этим путем создать себе большинство. Отсюда во внешней политике — тройственный союз; в области народного хозяйства — расточительность по части финансов; в парламентской практике — слияние прежних партий. Таковы характерные черты периода, продолжавшегося до появления у власти Криспи.

Парламентская политика. Непосредственный преемник Кайроли, Депретис, оставался у власти до самой своей смерти. Он сохранял власть, приняв в свое большинство и даже в свое министерство людей самой различной политической ориентации. Он возвел эту тактику в систему и дал ей пышное название трансформизма.

Определив эту тактику в программной своей речи, произнесенной в Страделле (октябрь 1882 г.), он был свидетелем того, что ее приняли сами вожди правой — Мингетти, Бонги и Селла; он стал применять ее, взяв некоторых из них, например генерала Рикотти, к себе в сотрудники, и окончательно санкционировал ее путем неоднократных частичных изменений в своем кабинете (май 1883, март 1884, июнь 1885, февраль и апрель 1887 гг.). Его противниками выступили старые вожди левой, недовольные тем, что их программа была забыта, а сами они остались не у дел. В ноябре 1883 года пятеро из них — Кайроли, Криспи, Никотера, Занарделли и Баккарини — заключили для борьбы с министерством союз, которому они дали название пентархии. Созыв и роспуск социалистического конгресса в Равенне в том же году знаменовал собой образование новой оппозиционной партии. Выборы, к которым приступил Депретис в мае 1886 года для восстановления своего большинства, дали в палате 285 сторонников министерства против 183 сторонников пентархии и 60 радикалов, враждебных какому бы то ни было соглашению с властью. Но в апреле 1887 года в кабинет вошли Криспи и Занарделли, и Депретис, отказавшись от прежнего союза с правой, начал эволюцию в сторону левой, прерванную его смертью (июль 1887 г.).

Финансовая политика. В финансы Депретис внес такой же беспорядок, как и в парламент. За время его управления министерством расходы увеличились до размеров, каких они никогда еще не достигали. Одни из этих расходов могли считаться результатом общей политики, которой следовала Италия, — это были расходы на колонии, армию и флот. Другие носили местный характер и, по видимому, имели целью скорее привлечение избирателей, чем служение общественным интересам, — таковы были пятидесятимиллионные расходы на украшение Рима и заем в такой же сумме, заключенный на оздоровление Неаполя. К этой же категории можно отнести и железнодорожные конвенции, принятые парламентом в 1885 году после бесконечных споров; эти конвенции не только снимали с провинций три четверти приходившихся на их долю расходов по текущим сооружениям; они оговаривали постройку еще новых 1000 километров железнодорожных линий, которые, однако, с целью вызвать этим усиленную борьбу местных интересов [133] , не были точно определены. Итальянский историк Рюиз пишет по этому поводу: «Если бы правительство левой усматривало свою задачу в том, чтобы расходовать деньги, которых оно не имело, искать их повсюду, в том, чтобы своими бессмысленными тратами умертвить стремление к полезной деятельности, — то Депретис и Ваккарини не могли бы действовать лучше. Этими своеобразными финансами заведывал Мальяни, выдающийся финансист, но человек слишком слабовольный, чтобы дать отпор расхищению средств, и никто не умел находить с такой ловкостью источники доходов, избегая признания, что для этого приходилось занимать, — более того, давая понять, что займов совсем будто бы не заключают. Заблуждение было всеобщее, и иностранные банки питали его, поддерживая высокую котировку итальянской ренты». Однако состояние бюджета говорило дальновидным людям об опасности подобной системы; после 12-миллионного превышения доходов над расходами в 1883 году быстро пошли дефициты: 21 миллион в 1884 году, 60 миллионов в 1886 году, 83 миллиона — в 1887 году [134] .

Внешняя политика. Вооружения. Общественное мнение было слишком занято иностранной политикой, чтобы уделять достаточно внимания этим тревожным симптомам. После того как тунисское дело резко вывело Италию из ее апатии, она подчинила все свои воспоминания и все свои мечты одной единственной мысли: сделаться сильной, чтобы внушать страх другим, обеспечить себя на будущее время от всяких неожиданностей подобного рода, получить компенсацию за пережитое унижение [135] . Силу Италия приобрела вооружениями, безопасности она искала в тройственном союзе. Компенсацию она нашла, как ей казалось, на побережье Красного моря. Тотчас после происшествий в Тунисе она с величайшей энергией приступила к работе по увеличению своей военной мощи. Палаты беспрепятственно вотировали испрошенные чрезвычайные кредиты: 127 миллионов в 1882 году, 212 миллионов в 1885 году, не считая повышения обычного бюджета на 10 миллионов. Деньги эти пошли на увеличение числа корпусов с 10 до 12 и численности солдат действительной службы с 300 00 до 430 00, на учреждение — под именем территориальной милиции — запаса второй очереди, на перевооружение, на подготовку молодого поколения к военной службе путем создания стрелковых обществ. Организация флота была предметом такой же заботливости и потребовала таких же жертв. Как раз в это время, по инициативе талантливого инженера Брина, спущены были на воду огромные броненосцы, такие как «Дуилио» и «Лепанто», совершенно нового типа и невиданной до того времени боевой мощи.

Тройственный союз. Вооружения Италии делали ее способной при случае выдержать войну; но только союзы с другими державами могли/ обеспечить ей возможность предупредить вооруженное столкновение. В этом вопросе общественное мнение, которому политика сохранения изолированности надоела, было вполне единодушно. Где же искать такого союза? Депретис склонялся к основанному на забвении прошлого соглашению с Францией, но большинство населения и парламентские круги отвергали такое решение, как недостойное великой страны, и стояли за соглашение с Австрией; предполагалось, что эта держава охотно вступит в соглашение со своей соседкой, чтобы иметь возможность в полной безопасности заняться осуществлением своих восточных проектов.

Выразителем этого настроения явился министр иностранных дел Паскуале Манчини, в октябре 1882 года убедивший королевскую чету совершить пышно обставленное путешествие в Вену. Это путешествие имело целью только нащупать почву; искусству Бисмарка удалось превратить его в прелюдию союза. Желая дешево приобрести поддержку Италии, Бисмарк напугал ее, подняв в газетах римский вопрос, предложив папе убежище в Фульде; мало-помалу он убедил Италию в том, что ее присоединение к заключенному в 1879 году австро-германскому соглашению — единственное для нее средство обезопасить себя от притязаний Льва XIII на светскую власть. Спешно были предприняты переговоры при посредстве де Лонэ, посланника в Берлине, и де Робиланта, посланника в Вене; переговоры привели к секретному договору 20 мая 1882 года. В силу этого заключенного на пять лет соглашения высокие договаривающиеся державы взаимно гарантировали друг другу неприкосновенность их территорий, упрочивая таким образом за Германией обладание Эльзас-Лотарингией, за Австрией — Боснию и Герцеговину, за Италией — Рим. Манчини удалось устранить из первоначального немецкого проекта пункт, навязывавший Италии обязательство проводить внутри страны строго консервативную политику. Зато ему не удалось одержать верх по капитальному вопросу об обеспечении не только территорий, но и общих первостепенных интересов, — под этим выражением он разумел поддержание равновесия на Средиземном море. Теперь нетрудно было рассчитать, в чем для Италии заключались неудобства и выгоды тройственного союза. Что она выигрывала? Обладание Римом, которому никто не угрожал. Чем она жертвовала? Своими притязаниями на Триент и Триест, особенно близкими ее сердцу и вспыхнувшими с новой силой по случаю одного недавнего инцидента (дело Оберданка [136] ). Чего она добивалась? Обеспечения от каких бы то ни было новых предприятий Франции в Средиземном море, а как раз об этом пункте договор умалчивал.

Таковы были выводы, сделанные человеком, на которого, в силу занимаемой им должности, была возложена задача подготовки этого союза. С самого начала переговоров де Робилант указывал Риму, что неуместно проявлять в этом деле чрезмерное усердие; получилось бы впечатление, что Италия вымаливает себе этот союз, а не свободно договаривается о нем. Когда союз был заключен, тот же Робилант подчеркивал, пасколько этот союз теряет свое значение вследствие сближения трех северных держав, происшедшего в Скерневицах (1884). Наконец, позднее (июль 1886 г.), сделавшись министром иностранных дел, Робилант, на просьбу де Лонэ посетить Бисмарка, самым, откровенным образом изложил свои взгляды в следующих словах: «Положительно, Италия утомлена этим бесплодным союзом, и я слишком глубоко чувствую, что он всегда будет бесполезен для нас. Поэтому более чем вероятно, что я не возобновлю союза, а буду сознательно выжидать подходящего момента, прежде чем связывать себя». Однако возобновление союза состоялось, притом до истечения срока (март 1887 г.). Удалось ли министру ввести в договор новые пункты, расширявшие его значение? Обеспечил ли он путем особого соглашения с Англией поддержание равновесия на Средиземном море? Друзья Робиланта распространили слухи об этом, но официальные документы, которыми эти слухи подтверждались бы, отсутствуют. Как бы то ни было, это событие еще более отдалило перспективу франко-итальянского сближения [137] .

Колониальная политика. Одновременно с новой иностранной политикой Италия начала вести и политику колониальную. Желание получить компенсацию за утрату Туниса и невозможность найти ее в Триполи привели Италию к решению обосноваться если не на Средиземном море, то хотя бы на Красном, являвшемся, по уверениям Манчини, ключом к Средиземному. Занятие Ассабской бухты компанией Рубаттино, санкционированное затем правительством (1882), экспедиции Джулетти (1881) и Бьянки (1883) в Шоа были прелюдиями этого предприятия; в дальнейшем мы изложим его перипетии: выеадку оккупационного отряда в Массове (январь 1885 г.), поход внутрь страны, поражение при Догали (январь 1887 г.).

Со смертью Депретиса (июль 1887 г.) левая перестала играть самостоятельную роль; в эпоху, когда она пришла к власти, Италия еще расплачивалась за объединение, вела внутри страны политику сбережений, а во внешних делах — политику сосредоточенного выжидания. В эпоху, когда левые лишились власти, Италии открывались более блестящие, но и более опасные перспективы; она располагала более либеральными законами, более сильной армией, примкнула к могущественному союзу, у нее были отдаленные колонии, но ее насущным интересам угрожал непрекращающийся рост налогов, а ее будущему — внезапное бурное развитие честолюбивых замыслов (в области внешней политики), словом, национальное существование ее сделалось более интенсивным, а материальное благополучие менее прочным.

Криспи. С 1881 по 1887 год итальянская политика была отмечена личным соперничеством вождей левой; после 1887 года весь интерес, представляемый ею, сосредоточился на самом знаменитом из этих вождей — на Криспи. На протяжении тринадцати лет он поочередно то становился ее официальным вождем, то властвовал над ней своим моральным авторитетом; он либо руководил ею посредством своих мероприятий, либо влиял на дела благодаря тому противодействию, которое он вызывал. В течение столь продолжительного времени он не мог играть такой преобладающей роли, не вызывая пламенной вражды и пламенного энтузиазма. Однако его враги, как и его друзья, по видимому, единодушно признавали за ним высокие качества, умаляемые досадными недостатками. Его враги, отдавая должное его несокрушимой воле, смелости его инициативы, мощи его личности, в то же время осуждали его необузданный нрав, постоянную несдержанность в выражениях и пагубное безрассудство его поведения. Друзья упрекали его за то, что он в своей частной жизни не руководствовался нравственным чувством, а в общественной— не проявлял практического чутья, столь необходимого для вождя партии и государственного человека, но и они признавали за ним необычайную, не истощенную долгими годами политической деятельности широту замыслов и энергию в их выполнении, сохранившуюся до глубокой старости огромную работоспособность, мистическую веру в величие Италии и чрезвычайно живое сознание своего достоинства. Все видели в нем человека, созданного для борьбы и риска, цельного в своих идеях и страстях, презирающего полумеры, человека, который по самому темпераменту своему не только сражается с врагом, но даже готов сам искать его. Проведение политики, не считающейся ни с какими преградами, сделалось его программой и целью его существования, привело к его падению в 1891 году, вызвало его возвращение к власти в 1893 году и ввергло его в немилость, окончательную, по-видимому, в 1896 году.