Чтение онлайн

— Замололъ! — сказалъ я. — Тебя спрашиваютъ: что оно значитъ? Въ этомъ суть.

— Я теб сказалъ уже, что не знаю. Слово это употребляется въ рчи, потому что… ну, потому что оно краситъ ее. Маншеты пришиваютъ къ рубашк не за тмъ, чтобы человку было тепле, какъ думаешь?

— Разумется, не за тмъ.

— А все же пришиваютъ?

— Пришиваютъ.

— Ну, письмо, которое я написалъ, это рубашка, а небосклонъ — манжеты къ ней.

Я ожидалъ, что это оскорбитъ Джима; такъ оно и вышло. Онъ возразилъ:

— Не годится такъ болтать, масса Томъ, даже и гршно. Вы сами знаете, что письмо не рубашка и не можетъ быть на немъ никакихъ манжетъ, нтъ на немъ такого мста, гд бы ихъ пришить, а если и пришьете, он держаться не будутъ.

— О, замолчи ты, погоди толковать, пока не нападешь на такое, что теб по уму!

— Надюсь, масса Томъ, что вы не хотите сказать, будто я уже ничего не смыслю въ рубашкахъ? Мало я ихъ перестиралъ у насъ дома, что-ли…

— Говорятъ теб, что дло вовсе не въ рубашкахъ!..

— Какже такъ, масса Томъ? Не сами-ли вы сказали, что письмо…

— Да ты взбсить меня хочешь? Замолчи! Я употребилъ это слово какъ метафору.

Это слово пришибло насъ на минуту, потомъ Джимъ спросилъ, очень робко, потому что видлъ, до чего Томъ былъ сердитъ:

— Масса Томъ, а что это такое, метафора?

— Метафора… гмъ… это… такъ сказать, поясненіе. — Онъ видлъ, что мы все же не понимаемъ, и сталъ толковать:- Если я говорю, напримръ, что птицы одного пера живутъ въ одной ста, это будетъ метафора, выражающая…

— Неправда это, масса Томъ. Никакъ не живутъ. Уже чего боле сходства по перу, какъ не у синешейки и сои, а насидитесь же вы, если захотите ждать стаю, въ которой об эти птицы…

— О, избавь ты меня! Самая простая вещь не можетъ пробиться сквозь твой толстый черепъ. Не приставай ко мн боле!

Джимъ былъ готовъ замолчать. Онъ былъ ужасно доволенъ тмъ, что сбилъ Тома. Лишь только Томъ заговорилъ о птицахъ, я зналъ, что ему не сдобровать, потому что Джимъ зналъ на счетъ ихъ боле, чмъ мы съ Томомъ вмст. Видите-ли, онъ перебилъ ихъ цлыя сотни, а это лучшій способъ изучать птицъ. Такъ поступаютъ вс т, которые пишутъ о птицахъ и любятъ ихъ такъ, что готовы бродить, претерпвая голодъ, изнемогая, перенося всякія лишенія, только бы найти птицу и убить ее. Зовутъ ихъ орнитологи, и я самъ могъ бы быть орнитологомъ, потому что люблю птицъ и всякихъ животныхъ. Я и вышелъ разъ, чтобы научиться быть имъ, и увидлъ птичку: сидитъ она на высохшей втк высокаго дерева и поетъ, закинувъ головку назадъ и разинувъ ротикъ… Тутъ прежде чмъ я усплъ даже подумать, выпалилъ я, пніе смолкло и птичка свалилась прямехонько съ дерева, какъ подкошенная; я подбжалъ, поднялъ ее, она была уже мертвая, только еще тепленькая у меня на рук; головка у нея перекатывалась изъ стороны въ сторону, точно на сломанной шейк, а глаза застилались блою пленкой и сбоку у темени виднлась капелька крови… Боле я не разсмотрлъ ничего, потому что слезы мн помшали; и съ тхъ поръ не убивалъ я ни одного созданія, безъ того, чтобы мн не стало больно при этомъ; такъ оно и продолжается.

Но этотъ «небосклонъ» не давалъ мн покоя; я хотлъ узнать, что же это такое, и началъ снова разспрашивать. Томъ постарался объяснить мн все, какъ умлъ. Онъ говорилъ: когда кто-нибудь произноситъ удачную рчь, то газеты пишутъ, что «небосклонъ звучалъ отъ народныхъ возгласовъ». «Газетчики выражаются такъ, — говорилъ Томъ, — но никто изъ нихъ не разъясняетъ, что же собственно небосклонъ, и потому надо полагать, что подъ нимъ разумется все, что снаружи и въ вышин». Ну, это было довольно разумно и удовлетворяло меня, что я и высказалъ. Томъ былъ доволенъ этимъ и развеселился.

— Все, значитъ, улажено, — сказалъ онъ, — и стараго поминать не будемъ. Я не знаю наврное, что такое небосклонъ, но мы заставимъ таки его прозвучать, когда прибудемъ въ Лондонъ: не забудь этого.

Онъ растолковалъ мн тоже, что «аэронавтъ» — это такой человкъ, который летаетъ на воздушныхъ шарахъ, и что гораздо лестне прозываться «Томъ Соуеръ — аэронавтъ», чмъ «Томъ Соуеръ — путешественникъ», и что о немъ станутъ знать въ цломъ мір, если мы доведемъ дло до конца, — словомъ, онъ гроша не далъ бы теперь за то, чтобы быть путешественникомъ.

Посл полудня, мы приготовили все для спуска нашего, были очень довольны, гордились тоже не мало и все смотрли въ подзорныя трубки, какъ Колумбъ, открывавшій Америку… Но мы не видли ничего, кром океана. Прошелъ вечеръ и солнце закатилось, а земли все еще нтъ, какъ нтъ! Мы ршительно не понимали, что это могло значить, но не теряли надежды на успхъ и все держали къ востоку, только поднялись выше, чтобы не задть какъ-нибудь за колокольни или горы въ темнот.

Мн надо было стоять на вахт до полуночи; затмъ была очередь Джима, но Томъ находился тутъ же, потому что, какъ онъ говорилъ, капитаны на судахъ поступаютъ всегда такъ подходя къ берегу; тутъ уже имъ не до правильной смны.

Лишь только забрезжило, Джимъ вскрикнулъ; мы вскочили, выглянули: подъ нами была земля, въ этомъ не было сомннія! Земля кругомъ, насколько могъ видть глазъ, и совсмъ ровная, и желтая. Мы и не знали, сколько времени мы надъ нею летели. Тутъ не было ни деревьевъ, ни холмовъ, ни скалъ, ни городовъ, и Томъ съ Джимомъ принимали ее за море. Именно за море при мертвомъ штил, но во всякомъ случа, если бы даже оно было дйствительно море и при томъ бурное, то и тогда оно казалось бы совершенно гладкимъ съ той высоты, на которой мы находились, и среди ночной темноты.

Мы вс были въ крайнемъ волненіи, схватились за подзорныя трубки и принялись розыскивать Лондонъ; — но не было видно и порошинки отъ него, или хотя отъ какого-нибудь населеннаго мста. Не было тоже нигд никакого признака рки или озера. Томъ былъ сбитъ съ толку совсмъ. Онъ говормлъ, что онъ представлялъ себ Англію совершенно иначе; думалъ, что она походитъ на Америку; такое у него сложилось понятіе. А теперь, прежде всего, надо было позавтракать, а потомъ спуститься и разспросить о ближайшей дорог къ Лондону, Мы поли наскоро, потому что очень уже намъ не терплось. По мр того, какъ мы опускались, въ воздух становилось тепле и мы скоро сбросили съ себя мха, но тепло все усиливалось и показалось намъ даже излишнимъ: мы стали обливаться потомъ, а когда еще боле приблизились къ земл, то насъ точно уже горчишниками облпило.

Мы остановились футахъ въ тридцати отъ земли, — то есть, если можно назвать землею песокъ: тутъ не было ршительно ничего, кром чистйшаго песка. Мы съ Томомъ спустились по лстниц и побгали, чтобы размять себ ноги, что было очень пріятно, — то есть, собственно, самое разминаніе, но песокъ жегъ намъ ноги, точно горячіе уголья. Скоро мы увидали, что кто-то показался вдали, и бросились къ нему навстрчу, но услышали въ то же время крикъ Джима, взглянули на него, а онъ такъ и пляшетъ, длаетъ знаки, оретъ. Мы не могли разобрать его словъ, но все же перепугались и побжали назадъ къ шару. Когда мы были уже недалеко отъ него, то разобрали, что Джинъ кричитъ, и у меня ноги такъ и подкосились:

— Скоре! Скоре! Спасайтесь! Тамъ левъ… я вижу его въ трубу!.. Бгите, ребята! Прошу васъ, улепетывайте какъ только можете!.. Онъ убжалъ изъ звринца и не видно никого, кто бы гнался за нимъ!

Томъ такъ и мчался, но у меня ноги отнимались; я едва переводилъ духъ, какъ это бываетъ во сн, когда за вами гонится привидніе. Онъ поднялся по лсенк на нсколько ступеней, обождалъ меня, а какъ только и я вскочилъ на нее, онъ крикнулъ Джиму подниматься вверхъ. Но Джимъ потерялся совсмъ и отвтилъ, что позабылъ, какъ это длается. Тогда Томъ сталъ лзть вверхъ по лсенк, приказывая и мн слдовать за нимъ, но левъ уже приближался, страшно рыча при каждомъ прыжк, а мои ноги такъ дрожали отъ этого, что я боялся вынуть одну изъ нихъ изъ петли, чувствуя, что никакъ не удержусь на другой.