Чтение онлайн

Последнее относилось к спутнику Егорина. Кондратий Петрович, оставшись наедине с атаманом, подошел к столу и развязно спросил:

– Чай, теперь-то маску снять можно?

– Разумеется... Ведь мне твоя физиономия отлично известна!
– насмешливо кивнул головой атаман.
– Скоро мы с тобой, Кондратий Петрович, дельце одно должны обделать... Будь готов!

– А в чем дело?

– Дело очень тонкое и весьма выгодное. Можно взять хорошие деньги!

– От денег кто станет отказываться!
– вставил Егорин.

– Только, видишь ли, какая штука: надо нам с тобой хорошенько столковаться...

И атаман, приблизившись к Егорину, понизил свой голос до шепота.

Но оставим на время этих сообщников и перенесемся в другую обстановку.

В этот вечер, когда члены шайки вынесли смертный приговор человеку, грозящему их безопасности, иначе говоря - Василию Федоровичу Шумкову, - этот последний сидел у себя в квартире, не подозревая даже, что дни его сочтены. Он был вполне уверен, что задуманный план поживиться на чужой счет будет выполнен, как Сенька Козырь по крайней мере уверил его в этом, говоря, что раз уж Шумков знает все, то им ничего не остается, как только принять его в долю.

Было около 10 часов вечера, когда до слуха Василия Федоровича донесся стук в калитку. Кто-то стучался с улицы. Шумков одел шубу и, держа в одной руке револьвер, а в другой свечу, вышел в сени.

– Кто здесь?
– спросил он, подходя к калитке.

– Свои, - послышалось в ответ.
– Отвори, Василий Федорович!

Шумков, ставший в последнее время, очень осторожным еще раз переспросил.

– Кто такие свои! Наши, кажись, все дома...

– Ну, вот, нечто по голосу не узнаешь!
– уже ясно различил Шумков голос Козыря.
– Отворяй скорее, иззябли мы...

Василий Федорович отодвинул засов и посторонился в угол, держа наизготовку револьвер.

Вошли Козырь и Филька - оба, как было заметно по их наружному виду сильно выпивши...

– Хозяину - Василь Федоровичу, наше особенное!
– осоловело пробормотал Козырь, силясь твердо стоять на ногах.

– Что это ты, друг любезный, револьвер-то выставил, аль нас за грабителей счел, - разразился Козырь пьяным смехом, заметив в руках Шумкова блестящую сталь оружия.

– Ну, ну, пролазьте, что-ли, - грубо проворчал Шумков.
– Эк, вы напились!

– После хорошего дела как не выпить, - качнулся в сторону Козырь.

Какое-то темное предчувствие опасности заставило Шумкова все время держаться настороже. Ему казалось очень подозрительным поздний и неожиданный приход Фильки.

– Черт их знает, что у них на уме, - думал Шумков, готовый каждую минуту отразить нападение. Филька и Козырь обменялись между собой быстрыми взглядами.

– Ну, Филя, сыпь в горницу... Будем еще гулять, благо, водка есть!
– и Козырь, шатаясь, двинулся в свою квартиру.

Шумков проводил их хмурым взглядом.

8. ПЛЕННИЦА

– Иван Панфилыч, а Иван Панфилыч!

– Ась!

– Что это так долго не возвращается Сергей Николаевич?

– Барин-то наш... должно, далеко заехал. На медведя ведь они собрались - в глушь, в тайгу... чай, верст сто от городу-то будет. Где скоро обернешься!

– Скучно мне, Иван Панфилыч, сама не своя хожу!

– Скушно! Эх, матушка-барышня, потерпите малость... скоро гляди и он, сокол наш воротится... А вы бы, матушка-барышня, книжечку почитали, али бы на гитаре поиграли. Вот она, скука-то и пройдет.

Описанный разговор происходил в один из зимних вечеров, в большой полутемной столовой дома Загорского, слабо освещаемого отблесками догорающего огня в камине.

Иван Панфилыч стоял около дверей, сложив за спину руки и хмуро понурив свою седую голову. Его собеседница, молоденькая девушка, почти ребенок, полулежала на кушетке, подвину-той к камину и нервно куталась в пуховый платок. На стене мерно тикали круглые старинные часы. В камине слабо потрескивали догорающие угли.

– Не подбавить ли дровец, барышня. На дворе мороз крепчает...
– нарушил тишину старый слуга.

– Как хочешь, Иван Панфилыч. Мне все равно!
– отозвалась девушка, занятая своими невеселыми мыслями.

– Дом от старой... Печи-то тепла не держут, вот оно и холодно к утру бывает... эхе, хе - бормотал старик, подбрасывая в камин дрова.

Через несколько минут яркое, веселое пламя озарило комнату и отразилось в темных замерзших окнах. При свете камина теперь можно было убедиться, что девушка, сидящая на ку-шетке, была не только молода, но и поразительно красива. Ее бледное матовое лицо, обрамленное волнистыми Темно-каштановыми волосами носило отпечаток чистой и доверчивой души, какой-то неизъяснимой грации. Прекрасные голубые глаза девушки, теперь затуманенные длинными шелковистыми ресницами, были грустны. Вся ее фигура, стройная и грациозная, дышала изящес-твом и теплой женственностью. Тот, кому было неизвестно ее прошлое, никогда бы не поверил, в то что она дочь прачки и родилась в темном сыром подвале. Между тем, это было так, и только роковое стечение обстоятельств вырвало эту девушку из родной ей, убогой обстановки подвала и перенесло сюда, под кровлю старого, аристократического дома...

Здесь мы должны напомнить нашим читателям о некоторых событиях, описанных ранее.

Сергею Николаевичу Загорскому, встретившему Таню (так зовут эту девушку) в номере у Шельмовича, куда она приходила вместе с Катей для переговоров о поступлении на службу к этому господину, бросилась в глаза редкая красота девушки. Он. Как наверное, помнят читатели, поставил перед Шельмовичем непременным условием, чтобы последний помог овладеть Таней.

Бедная девушка не подозревала, конечно, никаких дурных намерений со стороны Кати и с радостью согласилась поступить на место, предложенное ей Шельмовичем. Таким образом, коварный план мстительной экс-этуали, желавшей во что бы то ни стало, отделаться от своей предполагаемой соперницы, увенчался успехом, с некоторой, впрочем, разницей: Шельмович не увез Таню из Томска, а просто-напросто по дороге на вокзал, заехал к Загорскому, якобы по делу, предложил Тане зайти погреться и передал ее с рук на руки Загорскому. Молчаливые стены старого дома ревниво хранили свои тайны. Крепкие тяжелые двери были всегда заперты и преграждали путь пленнице. Ей пришлось покориться своей участи. Вскоре она привязалась всей своей молодой душой к красивому обаятельному Загорскому и стала свыкаться со своим новым положением. Вот уже третий месяц, как она живет у него, никуда не выходя, никого не видя, кроме Загорского, Панфилыча и какой-то старухи, приставленной к ней в качестве прислуги. Первое время Сергей Николаевич очень интересовался своей хорошенькой любовницей. Проводил с ней целые дни, учил играть на гитаре и, вообще, старался, чтобы Таня не скучала.

Затем, когда первый порыв страсти прошел, он начал начал мало-помалу изменять свое отношение к ней. Чаще не ночевал дома, исчезал на несколько суток - уезжал на охоту. Эти отлучки приводили Таню в отчаяние: она инстинктивно догадывалась, что любовь, в которой уверял ее Загорский, есть не более как минутное увлечение с его стороны. Тяготила ее также и тоска по матери, тем более, что Загорский запретил ей даже письма писать.

Единственной отрадой Тани, в отсутствие Загорского, было разговаривать со стариком Панфилычем. Угрюмый, необщительный на вид, старик, давно замкнувшийся в себя, в глубине души сочувствовал бедной девушке и, насколько мог, старался развлечь ее...

Но вернемся, однако, к настоящему делу...

– Словно пора бы и чай пить, - вновь нарушил тишину Панфилыч, самовар-то у Егоровны, поди, готов. Прикажете подавать, матушка-барыня.

Таня встрепенулась, выйдя из задумчивости.

– Не хочется мне чаю, - рано еще. Скажи мне лучше, Панфилыч, как это на медведей охотятся. Страшно ведь. А вдруг он задавит...

– Бог милостив, барышня, зачем такие мысли - сами себя попусту тревожите.

– Ах, Иван Панфилыч, у меня сердце болит, все беда какая-то чудится! Поскорее бы уж Сергей Николаевич приехал, - с грустным вздохом вырвалось у Тани.
– Знаешь, Панфилыч, - оживилась она через некоторое время, - я думаю у него отпроситься к маме сходить! Может быть, он отпустит.