Чтение онлайн

Пока Игнатий мешкал, у Неупокоя вырвалось:

— В любви одно терпение победит, княгиня!

Мария Юрьевна задумчиво поправила крестик и проворковала:

— Терпение?

— Воистину, государыня! В коловращении любви и несогласий стоит одному проявить терпение — и злобы отступают. Что ж наквашивать друг дружку, ведь обоим худо. Князя к тебе Господь привёл, странному человеку тяжко и одиноко в чужой земле, он не в дому твоём, не в Дубровице пристанища искал, а в твоей душе!

— Вот ты какой сердцевед, Божий человек! Ты иночество своё блюдёшь али расстригся, как Игнатий?

— Имя моё в иночестве и до смерти моей — Арсений, государыня, а иночества своего я ничем не порушил. Из обители ушёл на время, с благословения игумена.

— Почто ушёл-то?

— Истину в мире искать.

— Темно вещуешь. Но и то благо, что не расстрига. А молод... Раинки берегись, она любит смущать духовных.

— Ах, ваша милость! — притворно надулась Раинка. — Вижу, полегчало вам, что язвите меня, бедную!

Мария Юрьевна уже не слушала её, ушла в себя. Мечтала и рассчитывала, судя по мрачноватой улыбке и очам, часто обращаемым к окошку. Там разгорался ветреный июльский день. В такие дни не в душной опочивальне маяться, а ездить по полям да слушать жаворонков. Непросто ездить — ехать к любимому, не торопясь, чтобы помучился, ожидая. Человек же он, не камень, небось соскучился... Вряд ли Мария Юрьевна всерьёз поверила в опасную болезнь супруга. С непривычки перепил у Чаплина, поспорил с Феодосием Косым, кровь разыгралась, а куда ей кинуться? В самое натруженное (и слабое, по убеждению Марии Юрьевны) место у князя — голову. Мария Юрьевна сама устала от вражды, упрямая надежда снова забрезжила ей. В Миляновичи захотелось — место вольное, с весёлым озером, не то что Ковель — замок у края болотистого леса. По ночам волки подходят к самому рву, ищут, какую падаль выбросили люди.

— Князь молит тебя приехать, — выбрал Игнатий подходящую минуту. — Плохо ему без тебя, княгиня!

Целую вечность Мария Юрьевна не слышала такого. Хотела бы она увидеть женщину, которую не тронет подобная мольба. Раинка торопливо подсунула платочек, вышитый гладью, с продернутой золотой ниточкой. Решила — госпоже надо спрятать лукавые глаза... Когда Мария Юрьевна бессильно опустила платок на одеяло, он оказался мокрым.

— Помолимся, — сказала она. — Ты, Игнатий, уйди покуда, а ты, Арсений, ближе подойди, помолись со мной. Господь в молитве даст совет.

Игнатий не обиделся — расстриге социнианину молиться с православными невместно. Арсений поворотился так, чтобы не видеть лиц и не смущать княгиню. Забормотал враспев: «Блажен разумеваяй на нища и убога, в день лют избавит его Господь...» Сороковой псалом — о милости Господней к милостивым — ближе всего подходил к настроению княгини. При словах: «Мене же за незлобие приял» — она снова всхлипнула, а на заключительном: «Благословен Господь Израилев от века и до века: буди, буди!» — такая нетерпеливая решимость пробудилась в ней, что руки сами сбили расшитое одеяло как бы в беспамятстве любви. Алый шёлк, натянувшийся на обрисованных коленях, ослепил Неупокоя.

— Ступай, — процедила Раинка, не слишком, видимо, довольная поспешностью княгини. — Надо одеться её милости.

Неупокой в тумане вышел из опочивальни.

Во дворе возле нераспряжённой колымаги топтался Кирилл Зубцовский. Он был подавлен, попросту испуган. Пытался поговорить с Раинкой — она сбежала от него к княгине. Таких, как она, не пронять словами, разве угрозой или подкупом. Весть о согласии Марии Юрьевны ехать в Миляновичи Зубцовский принял без особой радости: неведомо, что станет болтать Раинка при его жене.

Игнатий вернулся из людской избы с возницей, оба повеселевшие от горячего пива с мёдом, снова готовые в седло.

Княгиня собралась необыкновенно быстро, через полчаса колымага запылила по ссохшейся дороге, застучала железными ободами по гатям, на сей раз плотно окружённая вооружёнными слугами.

Сперва дорога шла вверх по речке Турье, по низинным соснякам с болотистыми прогалами. Потом вылезла на матёрый берег, сосняки отстали. Ближе к Миляновичам стали попадаться дубняки и одинокие вязы, болотца попрятались в низины меж долгими пологими всхолмлениями. На взгорьях ёжились под ветерком крестьянские посевы, такие невеликие, затерянные среди княжеских лугов, что их, казалось, можно накрыть боевой рукавицей. Что было доброго грунта, Андрей Михайлович и паны шляхта пахали — крестьянскими руками — на себя. Уже неподалёку от Миляновичей, проезжая мимо княжеской запашки с плотно поднявшейся пшеницей, Неупокой заметил, что по ней разбросаны алые маки, и вдруг сообразил, что маки здесь — сорняки, как васильки в России! И охватило наконец праздничное ощущение новой земли — скупая радость странника. Неупокой везде, куда забрасывала служба, эту зацепку радости искал. У всякой страны есть собственное, непохожее на Россию — и у сталисто-серых далей Северной Ливонии, и у прогретых южным солнцем дубрав Волыни. А кашка луговая на последнем спуске к Миляновичам желтела совершенно как на Ветлуге, и это тоже пригрело душу.

При свете дня он и дворец в Миляновичах рассмотрел наконец подробно, подивившись выбору его строителя. Место было сырое и низкое, терем в три этажа выходил задами к болотистому лугу. Вода со всей низины была спущена в рукотворное озеро, однако сырость оставалась, её ощущение усиливалось от обильной мглистой зелени ольхово-осиновой рощи, подступавшей к озеру и бревенчатой ограде. Красивы были только высокие южные тополя перед воротами да бирюзовый клин покоса на берегу. Наполовину скошенная трава бархатисто мерцала, билась, ложилась под ветром, а он бесился всё горячее.

Андрей Михайлович встретил княгиню у ворот, опираясь на палку. Он в самом деле выглядел после бессонной ночи так болезненно, что трудно было уличить Игнатия во лжи. Да любящей женщине нужна не правда, а утешительное сознание своей незаменимости. Она с такой бесцеремонной заботливостью, не стесняясь посторонних, пеняла князю, зачем он не бережёт себя, что оба не испытали никакой неловкости от первых минут. Мария Юрьевна сама повела его в опочивальню, отвергнув помощь Раинки и Зубцовского.

И вовремя: конюхи не успели растереть коням натруженные ноги, как на дороге поднялись и полетели к озеру рваные завесы пыли, а по деревянным еланям загрохотали торопливые копыта. У въезда появились трое всадников — старый знакомец князя Курбского пан возный и двое его помощников из небогатых шляхтичей. Хотя ворота были ещё открыты, возный замешкался перед ними, и на его унылом, морщинистом лице явилось какое-то сомнение или злорадное воспоминание.

А вспомнить было что: возный немало поездил к Андрею Михайловичу по жалобам соседей, вдоволь наслушался оскорбительных отговорок, в том числе от привратников и урядников, не ведавших, куда уехал их господин. После смерти короля Сигизмунда князь Курбский, мастер мрачных метафор, заявил ему: «Ты ездишь с мёртвыми листами!»

На этот раз Кирилл Зубцовский сам поспешил навстречу возному. Тот держался хмуро, допуская, что с первых слов его начнут обманывать.

— Дома ли князь?

— В опочивальне, пане возный, вместе с княгиней. Занедужил.

Возный повеселел — после всего, что наговорили и написали ему Монтолты, застать в Миляновичах и князя и княгиню было удачей. Нет ничего безнадёжнее расследования семейных ростырков, когда истец, ответчик, пострадавшие и виноватые скрываются в своих имениях, врут и гоняют возного из Ковеля в Луцк, из Миляновичей в Туличово, пока он сам не перестанет соображать, кого он обвиняет и по чьей жалобе. А уж если в дело замешаны сильные люди вроде Сапеги, Кишки, того же Курбского, можно заранее сказать, что путевые издержки не стоят штрафов, которые наложит на виноватых королевский суд. Обвинение Курбского в истязании жены имело ещё и тот изъян, что ни в каком статуте мужу не запрещалось бить жену, и посторонние в такие склоки не влезали. Да, видно, у Монтолтов накипело, для них это единственный способ оспорить завещание влюблённой Марии Юрьевны.