Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме
Шрифт:
(Пауза.)
Как тихо она по ступеням сходила, ставя вперед все ту же ногу, — как дитя… Стой, сердце! Жаркий, жаркий клекот, гул встает, растет в груди… Нет! Нет! Есть способ: глядеться в зеркало, чтоб удержать рыданье, превращающее в жабу лицо… А! Не могу… В пустынном доме и с глазу на глаз с ангелом холодным моей бессонной совести… как жить? что делать? Боже мой…(Плачет.)
Так… так… мне легче. То плакал Морн; король совсем спокоен. Мне легче… Эти слезы унесли соринку из-под века — точку боли. Я Гануса, пожалуй, не дождусь… Душа растет, душа мужает, — к смерти, что к празднику, готовится… Но втайне пускай идут приготовленья. Скоро настанет день — я Гануса, пожалуй, и не дождусь, — настанет, и легко убью себя. А мыслью напряженной не вызвать смерти; смерть сама придет, и я нажму курок почти случайно… Да, легче мне, — быть может, это — солнце, блестящее сквозь дождь косой… иль нежность — сестра меньшая смерти — та, немая, сияющая нежность, что встает, когда навеки женщина уходит… А эти ящики она забыла задвинуть…(Ходит, прибирает.)
…Книги повалились на бок, как мысли, если вытянет печаль и унесет одну из них; о Боге… Рояль открыт на баркароле: звуки нарядные она любила… Столик, что скошенный лужок: тут был портрет ее родных, еще кого-то, карты, какая-то шкатулка… Все взяла… И — словно в песне — мне остались только вот эти розы{157}: ржавчиною нежной чуть тронуты их мятые края, и в длинной вазе прелью, смертью пахнет вода, как под старинными мостами. Меня волнует, розы, ваша гниль медовая… Воды вам надо свежей.(Уходит в дверь направо.)
Сцена некоторое время пуста. Затем — быстрый, бледный, в лохмотьях — с террасы входит Ганус.
Ганус.
Морн… Морн… где Морн?.. Тропою каменистой, между кустов… Какой-то сад… и вот — я у него в гостиной… Это сон, но до того как я проснусь… Здесь тихо… Неужто он ушел? На что решиться? Ждать? Боже, Боже, Боже, ты позволь мне с ним встретиться наедине!.. Прицелюсь и выстрелю… И кончено!.. Кто это?.. Ах, только отраженье оборванца… Я зеркалов боюсь… Что делать дальше? Рука дрожит, напрасно я вина там выпил, в той таверне, под горою… И шум в ушах… А может быть? Да, точно! Шуршат шаги… Теперь скорей… Куда бы… И прячется слева за угол шкафа, выхватив пистолет. Возвращается Морн. Возится с цветами у стола, спиной к Ганусу. Ганус, подавшись вперед, дрожащей рукой целится.
Морн.
О, бедные… дышите, пламенейте… Вы на любовь похожи. Для сравнений вы созданы; недаром с первых дней вселенной в ваших лепестках сквозила кровь Аполлона{158}… Муравей… Смешной: бежит, как человек среди пожара… Ганус целится.
Занавес
АКТ V
Сцена I
Комната старика Дандилио. Клетка с попугаем, книги, фарфор. В окнах — солнечный летний день. По комнате тяжело мечется Клиян. Слышна отдаленная стрельба.
Клиян.
Как будто умолкает… Все равно: я обречен! Ударит в мозг свинец, как камень в грязь блестящую — раз — мысли разбрызгаются! Если б можно было жизнь прожитую сочно отрыгнуть, прожвакать{159} вновь и проглотить, и снова воловьим толстым языком вращать, выдавливать из этой вечной гущи былую сладость трав хрустящих, пьяных от утренней росы, и горечь листьев сиреневых! О, Боже, если б вечно смертельный ужас чувствовать! И это — блаженство, Боже! Всякий ужас значит «я есмь», а выше нет блаженства! Ужас — но не покой могильный! Стон страданья — но не молчанье трупа! Вот где мудрость, и нет другой! Готов я, лязгнув лирой, ее разбить, мой звучный дар утратить, стать прокаженным, ослабеть, оглохнуть, — но только помнить что-нибудь, хоть шорох ногтей, скребущих язву, — он мне слаще потусторонних песен! Я боюсь, смерть близится… тугое сердце тяжко подскакивает, как мешок в телеге, гремящей под гору, к обрыву, к бездне{160}! Не удержать! Смерть! Из двери справа входит Дандилио.
Дандилио.
Тише, тише, тише… Там Элла только что уснула; кровью бедняжка истекла; ребенок умер, и мать второй души лишилась — главной. Но лучше ей как будто… Только, знаешь, не лекарь я, — какие книги были, использовал, но все же… Клиян.
Дандилио! Мой добрый Дандилио! Мой прекрасный, мой светлый Дандилио!.. Не могу, я не могу… меня ведь тут поймают! Я обречен! Дандилио.
Признаться, я не ждал таких гостей; вчера меня могли бы предупредить: я клетку попугаю украсил бы — он что-то очень мрачен. Скажи, Клиян, — я Эллою был занят, не понял хорошенько, — как же это ты спасся с ней? Клиян.
Я обречен! Ужасно… Какая ночь была! Ломились… Элла все спрашивала, где ребенок… Толпы ломились во дворец… Нас победили: пять страшных дней мы против урагана мечты народной бились; в эту ночь все рухнуло: нас по дворцу травили — меня и Тременса, еще других… Я с Эллою в руках из залы в залу, по галереям внутренним, и снова назад, и вверх, и вниз бежал и слышал гул, выстрелы, да раза два — холодный смех Тременса… А Элла так стонала, стонала!.. Вдруг — лоскут завесы, щелка за ней, — рванул я: ход! Ты понимаешь, — ход потайной{161}… Дандилио.
Я понимаю, как же… Он, думаю, был нужен королю, чтоб незаметно улетать — и, после крылатых приключений, возвращаться к трудам своим… Клиян.
…и вот я спотыкался в могильной тьме и шел, и шел… Внезапно стена: толкнул — и оказался чудом в пустынном переулке! Только выстрел порой стучал и разрывался воздух по шву… Я вспомнил, что живешь ты рядом, — и вот… к тебе… Но что же дальше делать? Ведь оставаться у тебя — безумно! Меня найдут! Ведь вся столица знает, что с сумасшедшим Тременсом когда-то ты дружен был и дочь его крестил!.. Дандилио.
Она слаба: еще такой прогулки не вынесет. А где же Тременс? Клиян.
Бьется… Не знаю, где… Он сам мне накануне советовал, чтоб я к тебе мою больную Эллу… но ведь тут опасно, я обречен! Пойми, — я не умею, я не умею умирать, и поздно — не научусь, нет времени! За мною сейчас придут!.. Дандилио.
Беги один. Успеешь. Дам бороду поддельную, очки{162}… пойдешь себе. Клиян.
Ты думаешь?.. Дандилио.
А хочешь — есть у меня и маски, что носили на масленицу в старину… Поделиться с друзьями: