Третья леди Аргайла
Шрифт:
Руки Мораг — белые, не испорченные тяжелым трудом — любовно перебирали стопки бережно сложенного льна: скатерти, простыни, сорочки, салфетки…
— А это, госпожа, еще от леди Элен лежит, матери бедного мастера Арчи… вот ее буквы в углу.
Роскошный тяжелый лён цвета жирного молока, чуть с золотинкой, переливался под ее ладонью. Что это «бедного», тем временем удивилась Кэт, старший сын отца, более чем вероятный наследник титулов и земель, и тут удивилась еще больше. Ибо Мораг, со свойственной ей манерой бить прямотой наповал, выговорила вдруг, преспокойно продолжая сортировать белье:
— Зря вы так с мастером Арчи, госпожа. Сохнет он по вас, исхудал вон, а вам и дела нет. Нет в вас женской жалостливости, хоть вы, как говорите, и добрая христианка…
— Я к мастеру Арчи расположена со всей душой.
— Так и дали бы, — отвечала Мораг с обычным прямодушием, — зачем зазря мучаете парня?
Свернутая простыня покойной маменьки обсуждаемого лица выскользнула из рук графини Аргайл и необратимо плюхнулась на пол, подняв столб пыли, плавающей в солнечном свету, подобно малькам в потоке ручья. Прежде, чем поняла, что ей сказали, Кэт механически подняла убежавшее белье, разогнулась, посмотрела на ключницу… нет, не шутит, никакой иронии в глазах, а главное — ведь знает, знает! А главное — никаких паскудств Арчи в последние дни не вытворял на счет мачехи, ни при отце, ни в его отсутствие, девок у нее под дверью своих не раскладывал и вообще вел себя тихонечко, почти не попадаясь мачехе на глаза. Проснется — а уже нет его, не завтракал, в горах. К ужину явится, перехватит кусок, а то велит в комнаты подать… да и Господь с ним! Кэтрин аж успокоилась, решив, что он обрел утешение с какой-нибудь отзывчивой служанкой, а вон оно что… Это что же, раз Мораг знает, то судачит о них всё Ущелье?! Ох, стыд-то каков!
— Мораг! В уме ли ты?!
— А что такого? Или вы девушка, что невинность бережете? Убудет с вас? Ведь нет.
— Мораг, да как ты смеешь! Да, кроме прочего, я ж ему мачеха, он мне как сын… как брат!
Мораг посмотрела на нее одним из своих темных взглядов, похожих на внезапный удар кулака:
— Да какой он вам сын? И не брат он вам.
И так это сказала, что Кэтрин ощутила, как тут же свело живот. Ох, не брат, верно. Нечего и врать — ни самой себе, ни людям.
А отзывчивую служанку Арчи увидала она тем же вечером. Когда дьявол хочет подшутить над людьми, он сыплет плевелы одно к одному. Тогда она Мораг не стала слушать, выбранив, и ее отослала, и сама ушла, а после обеда взяла с собой юную Мейси, заглянула в прачечную, чтоб оттуда уже вернуться к белью…
Дверь в кладовую была прикрыта, но не закрыта. Рачительная хозяйка Ущелья подошла проверить, что там… И поняла, что зашла не вовремя.
— Мейси, бегом отсюда! Неси чистое сразу ко мне… — шепнула, а пара в бельевой ее и не услыхала даже. И сам Арчи на сей раз ее, слава Господу, не заметил. А вот женщина, которую он имел самым грубым образом, встряхнула черноволосой головой — чепец слетел с нее — обернула искаженное похотью лицо к двери — и то оказалась Мораг! Кэт так и встала столбом. А он! С любовницей отца… А Мораг всё глядела на нее, глядела, и по лицу читалось: ну что ж ты, дуреха, дала бы ему, видишь, каков жеребчик, как он умеет, старается-то как!
Графиня Аргайл безмолвно и позорно сбежала из собственной кладовой. Господи, думала Кэт, крысиный садок! Натурально же, все со всеми. Но белое, торжествующее лицо Мораг — ох, слишком хорошо видно было, как ей хорошо от его юной грубой жажды — так и запечатлелось в очах, мерещась поминутно, не желая исчезать с молитвой и покаянием. И долго стояло еще перед глазами и другое — мощные, сильные, жесткие движения молодого мужского тела, полного лютой жажды жить, вторгающегося в покорную женщину, которой сладко так, что и стонать не может уже, незачем… Соврать бы себе, да не получится: очень красив был — впрямь как племенной жеребец — Арчи Кемпбелл, покрывая другую. Давно ли она у Сорчи спрашивала, что люди находят в этом? А теперь вот нашла сама. Подглядев за пасынком, Кэт ощутила в себе что-то, очень напоминающее первородный стыд, поняла, что чуял Адам, когда Ева тянулась к нему с яблоком — и почти ощутила на себе поцелуи Арчи, отчаянно данные им другой.
Глава 39
Муж, и правда, вернулся быстро. Отдышавшись после приветственного яростного, жадного соития, Кэт и спросила его — как и обычно, за пологом постели вели они разговор:
— Рой, зачем ты держишь дома Мораг Льялл?
Ну вот, доросла до этого вопроса. А пусть ответит! Ночная кукушка перекукует любую певчую пташку.
— По хозяйству хороша. А что? Чем-то не угодила тебе?
По мужскому хозяйству очень она хороша, зло думала Кэт. Не угодила, да — тем, что тебя изо всех сил в постель тащит, надорвалась уже, затаскивая, да и сына твоего объезжает. Что, Аргайл впрямь не видит, не понимает? В это поверить никак не могла.
— Или вредит тебе?
— Не те она разговоры ведет со мной, что подобает в ее положении.
— А, это пустое. Бредней ее не слушай.
Иногда муж начинал уже и бесить Кэтрин — вот этой своей манерой не слышать важного. Видимо, когда кто-то бесит тебя — это и есть признак вашей настоящей близости.
Лугнасад надвигался неотвратимо. Жизнь тела была волнующа и сладка, Кэт с нетерпением ждала материнства.
На Лугнасад и нанесло, откуда не ждали. Проездом — на север в свои владения — прибыла в родной дом погостить золовка, графиня Сазерленд. Кэт со всей родней супруга была готова поддерживать добрые отношения, однако эта леди ей необъяснимо не нравилась. Ладно бы, просто спесива, спасу нет — Кэт и впрямь, в отличие от нее, не могла похвалиться родством с королями Стюартами. Зато имела в самой прямой родне королей Макдональдов. И пусть кто-нибудь скажет, что короли Островов не столь важны, как короли прочей Шотландии… Но золовка еще и держала себя в доме брата так, словно и была тут хозяйкой, к невестке обращалась «милочка», а вездесущую Мораг, напротив, привечала со всей лаской и шушукалась с ней о местных, как со старой знакомой. Рой, заново отбывая в Стерлинг ко двору, велел жене не брать в голову сестрины припадочки, как он выразился, да быть самой поспокойней — она и отстанет. Поспокойней, говорите?
Элизабет Гордон, графиня Сазерленд, шпыняла слуг и племянников с племянницей заодно, Джен пряталась от нее за юбками Кэтрин, чем бесила тетку безгранично. Колин ходил багровый до корней волос от ее придирок — не так встал, не то сказал, не сюда плюнул. Единственный, кому ее замечания не доставляли никаких хлопот, был Арчи. Мастер Арчи отвечал ей «тетенька Бесс, дорогулечка, ваш покорный слуга!» таким сиропным голосом на любое ее высказывание, что графиня Сазерленд пасовала перед этакой непробиваемостью. Арчи искусно тупил, сыпал двусмыслицами, на которые был великий мастак, играл в простачка — и между делом выдергивал Колина из лап тетки, уводя его с собой, пока гарпия, лишенная добычи, еще щелкала вдогон клювом.
О нет, золовка с Кэт не ссорилась, не ругалась вовсе. Но худой мир нарочитой любезности становилось выдерживать все трудней и трудней, Кэт очень ждала мужа обратно. Пусть бы на Лугнасад!
На Лугнасад и чернику для пирогов собирали, и хлебную мессу служили, и лепешки ячменные пекли, чтоб с баклагой эля отнести в лес к раскидистой старой сосне, почитаемой священной еще в давние времена. Снопы с полей вязали в фигуру человека, обозначая доброе божество урожая, увенчивая короной из колосьев, оплетая лентами. Поминки по окончанию лета удались. Пели, жгли костры, пили. Волынки рвали сердце весельем своим, так приближенным к печали. Было светло и горько, и пары сговаривались на Лугнасад о свадьбах по осени, о браках по обычаю. Кэт набегалась с ребятней Ущелья, измазанной в чернике по самые уши, напелась, разделила, как хозяйка, черничный пирог и ячменный каравай между челядью замка так, чтобы всем досталось по кусочку — на щедрый год. Золовка Элизабет, спаси ее Господи, добрую женщину, затворилась у себя сразу после ужина, брюзжа, что доброй католичке это языческое веселье — грех, да и только.
Снизу холма на замок уже наползали сумерки. Книзу холма сбредались тихо воркующие, смеющиеся парочки. Мелодия, которую тянули волынки, была стара как мир, как сам этот праздник, куда более древний, чем учение Христа…
Кэт и сама не поняла, как в толпе перед ней, среди своих и чужих детей присевшей передохнуть, возник мастер Аргайл собственной персоной, как будто избегавший ее последние дни, а сегодня — вождь и распорядитель праздника. Кэт поневоле залюбовалась: и улыбкой его, и кудрями, стянутыми на затылке в хвост, и лихо заломленным на ухо боннетом, и даже капельками пота на верхней губе — танцевал сегодня до упаду…
И, словно почуяв это, Арчи протянул к ней руку, попросил вполголоса:
— Кэт, потанцуй со мной. Понимаю, не дашь… больше ничего, но потанцуй хотя бы!
— Графине Аргайл, доброй католичке, не к лицу…
Но тут же он перебил, улыбнувшись чисто и без подвоха, не как обычно:
— Ну что ты как тетка Бесс! В ее лета, да с ее личиком — я еще понимаю… Но ты-то! Потанцуем. Всего разок. Один только танец, леди Кэт! Право, от тебя не убудет, а люди порадуются.
Это было неверное решение. Это, конечно, было очень-очень неверное решение, но Арчи ее подловил, сказал это при своих. И Колин, и Джен смотрели на нее с надеждой, и лица их отражали неколебимую уверенность в ее согласии — ничего же такого нет, все совершенно по-семейному, все естественно, и нет ничего греховного в том, чтоб танцевать с Арчи. Джен даже в ладоши захлопала, восхищаясь идеей брата. Графиня Аргайл воровато оглянулась — нет, Мораг не видит. Не хватало только, чтоб ключница и о ней слухи до Сазерлендши тащила. А он, Арчи, все протягивал ей руку и улыбался. Один танец. Ведь и правда, что тут такого…