Чтение онлайн

– У-уб-бл-людок… – растянул, получая удовольствие. Вновь с довольным видом посмотрел на товарищей, которые громко хихикали. Растопырив худые руки, неспешно направился вниз.

Не переставая ужасаться виденному, Александр от стыда склонил голову.

«Неужто перевернулся мир? – думал он. – Почему такое дружное одобрение зла, когда оно должно быть, напротив, осуждено? Даже матросы моего стола, которым полагается стоять горой за своего человека, и те своим равнодушным невмешательством молчаливо одобряют осатаневшую стаю. Ни Андропов, ни Лукин, ни даже Шикаревский – никто не сочувствует. Бросить все и уйти? Уйти, но куда? В свою каюту?! Куда бы ни ушел, где бы ни спрятался на корабле, как бы ни запирался, но вновь надо возвращаться в трижды проклятый кубрик к трижды проклятому бачку и делать бесконечно опостылевшее дело. Это какой-то замкнутый чертов круг, который неизвестно когда разорвется и разорвется ли вообще». Корж ел, временами неодобрительно поглядывал на Шифру, наконец подал голос:

– Да все у тебя, Шифра, бу-удет… – подзадорил убежденно. – Через два месяца сам «карасей» гонять станешь. Все через это прошли, и тебе надо… Увы, таковы правила… Нельзя стать «годком», минуя «карася». Или ты думаешь, что если ты старшина, то с тобой панькаться должны?.. – продолжал он. – Так мне твои сопли до задницы!

Остальные ели, терпеливо ждали развязки.

Тридцать пар трусливых глаз давили страшной силой, в их немоте Мирков читал презрение. От стыда клонил свинцовый лоб и веки. «Но почему мне так стыдно, я же не сделал ничего дурного?» Знал, что поступил верно, но большая сторона думает совершенно по-другому, силой заставляет принять их условия выживания. Был чист, а значит, полон силы, хотел серьезно говорить, но не было слов, которые тут же остановили бы всех. И потому осталось единственное оружие – презрительное молчание.

Желая ответить, после каждой произнесенной фразы вскидывал склоненную голову, но тут же сглатывал судорожно, осознавал, что никто не будет слушать, а тем более понимать, что любой его ответ лишь вызовет новую волну ухмылок.

– Есть порядок, который надо соблюдать, – добавил охотно другой матрос, с третьего стола.

– Или ты пассажиром хочешь быть и ничего не делать? – дознавался Корж.

– … Да что, я виноват, что у меня специальность такая! – вырвалось с болью у Александра.

В ответ толпа отреагировала веселыми пересудами.

– Или тебе наши порядки не нравятся? – улыбаясь, продолжил Корж, словно не слышал. – Так без этого нельзя, на корабле порядка не будет… Каждый должен занимать свое место, согласно сроку службы. Ты думаешь, офицеры об этом не знают? Да все они зна-ают… и «годковщину» эту поддерживают! Понимают, что без нас, – горделиво ткнул пальцем в свою грудь, – «годков», не обойтись. А чтоб «годок» был настоящий, такой, чтоб от одного его взгляда «караси» разбегались в разные стороны, надо, чтобы он сам прошел эту школу. Тогда и молодые, и собственный призыв уважать будут.

– Не надо мне ничего, – прервал его Мирков. – Я только одного хочу, чтобы ко мне относились по-человечески!

Корж подхватил:

– А для этого надо делать все качественно и в срок! – он остался доволен собой.

На фоне «порядка» Мирков был тем самым беспорядком, который возмущал, но обещал развлечение скучающим старослужащим.

Рядом с Коржом занимал место невзрачный на вид старший матрос Герасюк. Когда все нападали с придирками на Александра, он настороженно молчал, внимательно рассматривал Миркова. За эту особенность Александр выделял его как умного человека, но не доверял. Впервые услышал его голос в первое утро на корабле, когда он уговаривал всех покушать жареной картошки. Герасюк не был молчуном, а напротив, болтуном и балагуром, рядом с ним всегда слышались смех и шутки. Как и все матросы старших сроков, слыл страстным сторонником «годковщины», но, когда разговор касался Миркова, молчал, глядел настороженно. Неприхотливость в одежде, неопрятный внешний вид «полторашника», грубоватые манеры деревенского парня из белорусской глубинки его не беспокоили, считал своим козырем безграничное чувство братства и взаимовыручку, но только с равными, достигшими полутора лет службы. Не тревожился и о том, что о нем подумают, умел держаться на равных со всеми меньшими по сроку службы, был строг и требователен, таким образом сумел через полтора года дослужиться до старшего матроса. Зная свое место, не бросался в разговор, как Корж, а наблюдал со стороны, оценивая ситуацию.

По выражению лица Герасюка Мирков понимал, что тот готов что-то сказать.

Матрос не сдержался, улыбнулся, тут же привлек всеобщее внимание:

– Ага-а, Шифга… – зашепелявил с видом болтуна. – Значит, Жмайло применил к тебе воспитательные меры? Ну, ничего, по молодости бывает… Или ты «годком» сразу хочешь стать? – спросил, замышляя что-то. Сам же и ответил: – Не-е-ет… Повылизывай бачки, как я когда-то, наберись ума. Так, как ты хочешь, дорогой, не быва-а-ает, – в запальчивости брызгал слюной, сверлил Александра недобрым взглядом. – Да и не получится, – заключил убежденно, добавил с улыбкой: – Или ты, может, пойдешь командиру закладывать? Так иди… Потом тебя здесь никто за человека считать не будет!

– Никуда я не пойду! – обиделся Мирков, возмущенный предосудительным недоразумением, что, видно, и тянуло за собой вереницу недомолвок и вражды. «У меня и мысли такой нет», – подумал он, оскорбленный подозрением в слюнтяйстве и доносительстве.

От Миркова шла такая благородная, тонкая сила, что заставила присутствующих поверить в его слова. Все сконфуженно замолчали. Нарушая неловкую паузу, раздался голос Коржа, полный сочувствия:

– Да ты бачкуй по-нормальному, и никто не будет к тебе иметь претензий… – чувствовал себя неловко, не мог обидеть открытого душой человека.

Лукин обратил на Миркова серые глаза.

– Почему ты думаешь, что мы все хотим тебе зла? – он выразил общее отношение, желая вразумить «карася», но в голосе не было тепла. – И я бачковал, и все здесь бачковали, и ничего… Почему ты решил, что здесь собрались лишь плохие люди?!.. Почему у Шикаревского все получается, а у тебя нет? – продолжил Лукин с укором, недобро поглядел из-под бровей. – Да потому, что ты – дубовый! И ни на что не способен! А здесь таких не любят! – открыто выразил он свое мнение.

Неожиданно отворилась железная дверь кубрика, впустила замполита капитан-лейтенанта Цыбулю. Все примолкли, ждали чего-то. Тот нагнул голову, чтобы не задеть низкий проем двери, прошел в кубрик, щедро одарил всех присутствующих улыбкой. Его внезапное появление их не встревожило, ничего не изменило в настрое. Матросы отнеслись к офицеру как к клоуну, ходившему между рядами со зрителями. Настроившись на забаву, весело улыбались.

– Ну, как обед? – бросил всем громко, игриво сверкнув глазами, хлопнув себя по животу, причмокнул губами. Пышущий здоровьем, неиссякаемой энергией, словно молодой жеребец, переминался с ноги на ногу, не в силах устоять на подвижной палубе.

– Норма-ально, товарищ капитан-лейтенант!.. – в тон охотно подхватил Корж. – А у вас как? Котлетки хорошо пошли?

От смущения Цыбуля хмыкнул конфузливо. Однако это вовсе не было реакцией на бестактность матроса, а всего лишь продолжение давней игры в «своего парня». С видом сытого удовольствия рукой коснулся живота.

– С двумя порциями справился… А у вас жалобы на пищу есть?

– Да у нас, товарищ капитан-лейтенант, все нормаально, – величаво отрапортовал за всех Корж. Герасюк поспешил пожаловаться, что мало мяса, добавил шутливо:

– А котлетка нам бы тоже не помешала…

Все засмеялись, зашевелились.

– Вот тебе и на! – изумился игриво офицер, глядя на всех сразу. – То говорите – норма-а-ально, то – мя-яса ма-аловато, – посмотрел на Герасюка и громко рассмеялся. За ним грохнули и остальные, молчали лишь угрюмыеизгои, спешили управиться за столом, что замполита вовсе не беспокоило.

– Существует раскладка на матросов и офицеров, и пища готовится согласно этой раскладке, – посерьезнел Цыбуля. – А если хотите кушать котлетки, – улыбнулся, – то оставайтесь в мичманах на сверхсрочную службу.