Чтение онлайн

Александр хотел что-то ответить, но не смог, не желал оправдываться. Все ждали молча. Грозный тон матроса поддержали ухмылками.

– Я не смог достать… – соврал отчаянно, стыдясь всего, что окружает его, в том числе наглеющего матроса. – А почему я смог? – оборвал его осмелевший Шикаревский. Быстрым движением он достал из-под рубахи небольшой газетный сверточек, отделил кусочек мягкого масла, отправил Демилюку в тарелку и вновь посмотрел на старшину.

«Годки» остались довольны его предприимчивостью. Шикаревский неистовствовал, приглушенно терзал Миркова:

– Почему я один должен бачковать? Я не хочу делать за тебя твою работу…

Надо было отвечать, но не было слов, которые бы дошли до сознания озверевшего напарника, взявшего верх.

«Отчего он все время твердит, что это моя работа? Ведь это не так… Она мне навязана без моего на то согласия. Этот потерявший всякий стыд Шикаревский мнит себя старшим лишь оттого, что способен к угодничеству, предал себя. Но если я стану таким, каким все хотят меня видеть, то я прокляну себя!»

Мирков хотел в Шикаревском видеть друга, но обнаружил лишь работающего на износ чуждого человека.

Лукин съел второе и задумался, приняв глубокомысленный вид. Но остался не понят. Лениво повернул голову, посмотрел на бачковых. Шикаревский глазами указал расстроенному Миркову на Лукина, который как ни в чем не бывало смотрел в противоположную сторону. Александр бросился к кружкам с компотом, разыскал лукинскую. Тот взял кружку, но скривился, отстранил равнодушно.

– Шикаревский, почему не моя кружка? – посмотрел на матроса, а затем недобро на Миркова.

Жгучий взгляд Шикаревского пронизал Александра. Исправляя положение, Шайдулин метнулся к кружкам, быстро определил нужную, прошипел злобно:

– Ну, «ш-ш-шифра»! – тем самым выразил крайнее недовольство и обещание грядущих неприятностей, быстро поставил кружку перед Лукиным. Вернулся на свое место и, посмотрев в глаза Миркову, обронил полушепотом:

– Я тебе сегодня, «шифра», сделаю…

Это совсем выбило Александра из колеи, давно не знал ничего подобного. Обида перехватила горло, он ненавидел себя и место, определенное рукой военкома. Кубрик молчал, но и в этом таилась угроза.

Александр взял себя в руки и бросился исполнять требования наглеющих людей, но вместо сочувственного снисхождения слышал отовсюду: «Х…, иди сюда», «шифра», «козел», «быстрей надо», «ублюдок». Очумело метался между ними, молил бога, чтобы быстрее закончился проклятый обед. Старался поймать равнодушный взгляд Андропова, но видел отчуждение и полное безразличие к его беде. Вера в обещание Андропова не давала покоя, тем более было публичное заявление: «Не трогайте моего старшину», что, впрочем, прозвучало неубедительно. Сердце больно ныло, мысленно корил товарища: «Что ж ты молчишь… ты же говорил?.. где твое слово?!» Но тот, признав свою беспомощность перед стаей, стыдливо отводил глаза, словно говорил ему, что снял с себя все обязательства и разорвал тягостные отношения.

Александр все понял, отступил. Лукин поставил опорожненную кружку и, уходя, обратился к Шайдулину:

– Шайдулин, делай с ним что хочешь… Но чтоб это было в последний раз. «Скворцов» – не жалей. Не понимает – растолковывай…

– Ладно, – послушно ответил тот.

Лукин демонстративно оставил кубрик. В ожидании интересного продолжения все посмотрели на матроса, а затем на мрачного Миркова. Шайдулин поднял на Шифру спокойные черные глаза-смородины.

Донеслось недовольное бурчание Шикаревского, который глядел на Миркова подозрительным, недоверчивым взглядом:

– На корабле уже две недели, а кружек не знаешь… Я уже на второй день сам весь бачок тащил, – добавил с укором. – Находи время, приходи на бачок и изучай посуду, – Шикаревский радовался от сознания собственного превосходства. – Я буду у тебя экзамен принимать!.. – улыбнулся и гордо посмотрел на всех.

Мирков молчал, готов был умереть на месте от стыдаза свое ничтожество и глупое упрямство.

Корж молча наблюдал за всем с соседнего стола. Не сдержался:

– Шифра… Ты смотри-и… Если так будешь относиться к делу, станешь таким, как Петров. – Глазами указал на убиравшего посуду бледного матроса, который побледнел еще больше. – Он тоже не знает, для чего здесь находится. Или ты хочешь остаться в вечных «карасях»?.. – Корж повысил голос. – Твой призыв тогда тебе сам скажет: мы служили «карасями», тащили бачок, а ты дурачком прикидывался? Потом же молодые придут, им все расскажут про тебя, как ты свой долг «по карасне» выполнял!

И тогда они тебя не зауважают и посылать будут далеко-далеко… Ой-й… – горестно покачал головой, – уж тогда я тебе не завидую… У нас есть один такой непонимающий в дивизионе. Ему уже домой пора, а его все за «карася» считают, он палубу с ними драит!

– Корж, а тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?.. – прервал старшина 1-й статьи Петраускас, который сидел за третьим столом и являлся представителем лояльно настроенной группы команды, на последнем сроке был готов поиграть в демократию. На фоне серой безликости выделялся умом, некоторой совестливостью и порядочностью, но вовсе не являлся антиподом Коржу, хотя и возглавлял комсомольскую организацию корабля и был коммунистом. – Ты много на себя берешь. Не успел «карась» прийти на корабль, а ты его уже запугиваешь.

Это замечание совершенно не тронуло Коржа, он лишь напрягся, не повернув головы.

– А это никого не должно колебать! – строго заявил недовольный, пылая жаждой борьбы в защиту общего дела. – Я только знаю, что если кто пойдет против толпы и ее законов – а они святы и не нами были придуманы – тот жестоко поплатится! – он был готов к конфликту, что всех забавляло.

– Ну, ты не строй из себя борца за справедливость. Здесь не ты один разбираешься в законах, другие не меньше тебя переживают за толпу! – примиряюще заявил Петраускас, почувствовав, что тот готов разразиться грубой бранью, но уступать не собирался.

– А я все равно, – грянул Корж, не желая поступаться мыслью о главенстве, – никому не позволю меня перебивать и указывать мне! – намеренно растягивал каждое слово.

– Ну ты, Корж, много на себя берешь. Ты говоришь так, будто один здесь, – смягчаясь, строго заметил Петраускас, признав поражение.

Торжествуя победу, в которой не сомневался, Корж даже не счел нужным повернуться к противнику, отрубил злобно:

– Я землю грызть буду, но флот – не опозорю! Сам мразью никогда не был и другим не дам! – продемонстрировав мощь духа, поставил точку. Сглаживая противостояние, Петраускас добродушно воскликнул после короткой паузы:

– А вы знаете, что я перед самым походом узнал? Нас, секретарей, собирали на комсомольское собрание дивизиона, и я там случайно услышал, что наш замполит, до того как прибыть на корабль, служил в штабе флота, заведовал чем-то в комсомоле и погорел на каких-то делишках, – добавил он, ухмыляясь. – Вот его к нам и прислали на перевоспитание… – его слова были поддержаны смешками и улыбками парней.

– Да-да. Он… какой-то дурковатый… – охотно отозвался Корж, как будто перед этим не было никакой перепалки.

Все зашевелились, улыбками и веселыми пересудами отреагировали на замечание. Лишь бачковые крутились с тряпками, оттирали грязные пятна на столе.

– А знаете, что он закончил? – продолжал Петраускас. – Какое-то артиллерийское политехническое училище, – потешался над сухопутным образованием.

– Оно и видно, что ни черта в морском деле не понимает, – отозвался один из матросов. – Командир его, как пацана, гоняет по лоциям, чтобы учился. Морской же специальности нет, а офицеру положено иметь вторую специальность. Так он собирается стать штурманом и готовится к дежурству. Командир его учит, учит, а он как баран, ничего не понимает.