Чтение онлайн

– Ну как, Мирков? Уже свыкся с командой? – полюбопытствовал тот.

Александр понимал, что тому глубоко наплевать на беды подчиненного, его устраивает подобное положение вещей. И, хотя падал от мучительной усталости и неудовлетворенности, сдержался, ответил утвердительно.

– Это хорошо, – безразлично одобрил командир, смущенный встречей. Быстро разошлись по каютам. Александр остался один и грудью упал на топчан, пытался расслабиться, свернувшись калачиком. Отдыхал, готовясь к новым испытаниям.

Реальность обрушилась всей массой и поставила его на грань выживания. Анализируя ситуацию, он не находил логики в хаосе событий, а значит, и смысла общения. Испытывал жгучую потребность в понимании и сочувствии, но решительно жил одиночкой, внизу проводил лишь положенное время. Поначалу стремился в коллектив, но вскоре понял, что в нем видят человека, которым можно пренебречь и которого ничего не стоит обидеть.

Отгороженный от окружающего мира кораблем, каютой с единственным иллюминатором, который выходил в глухое место юта, с живым, манящим, как девичья грудь, морем, чайками, вечно парящими за кораблем в поисках поживы, Александр чувствовал себя заточенным в раскаленную железную коробку, окруженным стеной презрительного молчания. Искреннее стремление быть полезным разрушилось злобой и немотивированной глупостью. Заключенный в тюрьму собственного одиночества, даже находясь на посту, он не мог видеть морской глади, переливавшейся на солнце, которая отчего-то пугала.

Ежедневно в двенадцать часов ночи Александр направлялся с папкой в штурманскую рубку, подавал штурману бланк с грифом «секретно», тот растерянно моргал глазами, будто впервые видел фирменный бланк шифротелеграммы, вписывал координаты местонахождения корабля и время, ставил свою подпись. Обменявшись парой необязательных фраз, Александр шел к радистам. Не желая видеть неприятные физиономии, молча передавал телеграмму высунувшемуся в проем человеку.

За два часа до подъема на посту Миркова раздался телефонный звонок. Подумал, что это, возможно, командир с указанием принять очередную телеграмму и поднял трубку. Услышал неприятный голос Иванова, который сухо объявил, чтобы немедленно спускался в трюм чистить картошку, добавив, что все уже здесь (подразумевался их призыв). Александр не хотел подчиняться, но, поразмыслив, решил согласиться.

Ступил на палубу и не спеша отправился к трюму, глаза слепил блеск солнца и солнечных зайчиков, игравших повсюду. Заглянул в открытый люк: на самом дне увидел большую медную бадью с водой и копошащихся вокруг парней с ножами в руках. Те подняли хмурые лица, отвыкшие улыбаться, и вновь опустили, оставшись равнодушным к гостю.

– Здравствуйте, – поздоровался бодро, ступив на палубу трюма, что стало неожиданностью для всех. Лишь подняли обиженные взгляды, которые словно говорили: «Нам и так плохо, а ты еще и веселишься…»

– Здравствуй, – издевкой за всех ответил Шикаревский, выдавил ухмылку показного удовольствия.

– Здравствуй, – податливо ответил Королев, улыбнулся, услышав в приветствии что-то близкое и родное.

– Давай быстрей бери нож и начинай чистить картошку, нашел время для веселья. У нас здесь никто не здоровается, – грубо оборвал Иванов, категорически не принимая подобной манеры поведения. Александру стало неприятно, он взял кухонный нож, сел на ящик и принялся за работу. Затянувшееся молчание тяготило Александра, но устраивало остальных. Лишь на лице Королева, который иногда поднимал на старшину кроткий взгляд и как будто чего-то ждал, блуждала легкая улыбка.

Время тянулось медленно.

– Да-а… Хреновая у нас, мужики, жизнь… – вздохнул Королев, привлекая внимание мальчишеским лицом и большими карими глазами, и отправил картошку в бадью. – Хуже собак живем. А вот интересно, почему мы одни чистим? Пускай и «борзые караси» чистят. Они тоже должны работать, не «полторашники» же!

– Надо нам собраться и сказать им. Неужели мы не сможем их заставить? – поддержал Александр, загораясь мыслью подвигнуть всех на поступок. Ждал реакции, но раздался суровый голос Иванова:

– Дураки, да неужели вы думаете, что они будут вам помогать картошку чистить? Может, вы и «годков» попросите? Господи, какие же вы все наивные, – заключил недобро.

В его голосе было столько убежденности и страсти, что все сразу притихли.

– Лучше делом занимайтесь, – сквозь зубы процедил он.

Вновь повисло унылое молчание, будто во время похоронного обряда. Мирков думал о своем.

«Что мне эта картошка, почему я переживаю за это? У меня есть работа, и я, не спрашивая ни у кого разрешения, могу оставить все и уйти к себе. Но тем самым подведу этих пацанов, а это уже совсем негоже, им и так тяжело».

Пока руки работали, Александр чутко прислушивался к корабельным перезвонам, где могли быть и его два звонка. Считал себя практичным и исполнительным человеком и не хотел опозориться перед командиром. Подумав про это, резко приподнялся, намереваясь уйти.

– Мне надо работать, – сказал решительно.

Все дружно подняли головы, уставились удивленно, замахали руками.

– Садись, сади-ись… – засмеялись. – Знаем, знаем, какая у тебя работа… Целый день ничего не делаешь, шхеришься в каюте да спишь, а мы за тебя все время пашем. Вот твоя работа, – говорили разом. – И не строй из себя умника. Здесь все одинаковые, и ты от нас ничем не отличаешься.

Чувство профессионального долга было намного выше долга перед этими людьми, но верх одержала их власть. И он смятенно опустился на ящик, возобновил работу.

– Шифра, что ты так медленно чистишь? – зло придрался грубый Иванов, давно заметив его медлительнось. Упрек оскорбил Александра, но сдержался, заработал быстрее. Не переставал удивляться Иванову. Тот был как все, но тем не менее старался доказать запуганным мальчишкам, что имеет право помыкать ими. Силой и безграничной грубостью он присвоил себе это право, а те признали в нем старшего, безропотно подчинялись, терпя всё.

Самовозвышение Иванова исходило из вполне обоснованного прошлого. Служил на корабле с первого дня призыва, что составляло безмерно тяжелых двенадцать месяцев, когда другие насчитывали лишь какую-то пару. Безупречное поведение, исполнительность и находчивость, необычайная работоспособность удивляли не только однопризывников, но и «годков», чем снискал уважение последних. Не было на корабле более скрытного, хитрого и опасного человека, беспрекословно выполняющего любую работу, старающегося предугадать все прихоти старослужащих. Заветный ключик – раболепие, угодничество и истовое служение – подобрал он к душам правителей корабля и, обласканный сытыми подонками, гордился близостью к власти, а значит, непорочностью. Это давало право главенствовать над «ленивыми», а следовательно, порочными субъектами, коими были его однопризывники.

– Лучше чисть и быстрей, – окликнул Иванов, несколько минут пристально следивший за Александром. – Я вот наблюдаю за тобой… И вижу, ты «шланг» отпетый. Или ты думаешь, что мы должны работать за тебя?! Нам тоже не хочется, а надо, – брюзжал, недовольный.

Мирков лишь посмотрел тяжелым взглядом.

На худеньком, маленьком Королеве мешком висела всета же старая, давно не стиранная роба, виднелась растянутая на груди, серая от пота тельняшка. Большая стриженая голова на тонкой шейке, огромный открытый лоб, крупный детский рот и маленький острый подбородок да лучистые выразительные глаза… Он старательно чистил картошку, думал свою невеселую думу. Вдруг в нем что-то всколыхнулось, лицо озарилось улыбкой. Мальчишка посмотрел на всех счастливыми глазами, но поник при виде мрачных лиц; все трудились сосредоточенно. Но то, что родилось, нестерпимо рвалось наружу. Вновь улыбнулся смело.