Чтение онлайн

Создается впечатление, что Ставрогин есть просто повторе­ние Свидригайлова. Даже в его внешнем облике есть что-то свидригайловское. Он, правда, моложе. Волосы его не светлые, а черные. Но его лицо, красивое и как будто отвратительное, «похо­дило на маску». Это уже свидригайловское.

Оба героя не живут, а тлеют. Оба кончают самоубийством. Связь образов явная. Создается впечатление, что, нащупав очень яркий тип человека и поместив его в «Преступлении и наказа­нии» на периферию, так как главное место было уже занято, До­стоевский был убежден, что этот тип достоин центра романа. И в «Бесах» он в центре. Здесь все — вокруг Ставрогина. Шатов, Кириллов, Петруша — это ответвления Ставрогина. Это разные, возможные его пути. Сам он, возможно, прошел их все. И фи­зически кончил как Кириллов, самоубийством. Ставрогин если и преступник, то все же не типа Верховенского, он ближе к Раскольникову. Преступник с уснувшей, но проснувшейся совестью.

Но преступник ли он? Ведь в случае с его предшественником осталась загадка. Сомнения. Здесь же Достоевский попытался разрушить загадку. Он дал исповедь Ставрогина, тень от которой ложится на все поступки героя. Да, развратничал, да, изнасило­вал одиннадцатилетнюю, позволил ей покончить самоубийством. И эти поступки преследуют его. Исповедью Ставрогин признал преступником себя и — косвенно — своего предшественника Свидригайлова.

Исповедь, вопреки воле автора, не напечатали. Когда позднее ее можно было опубликовать, то автор не захотел этого. И тем сохранил загадку, сохранил какой-то процент сомнений в пре­ступности обоих героев.

Но детективность в том и другом случае сохранялась.

Где детективность, уголовность, там и преступления. Преступ­ление связано с насилием. Достоевский показал неспособность путем преступлений решить какие-либо задачи, помимо прямо человеконенавистнических. Доказательство этого — преступление Раскольникова, после которого стало плохо всем: жертве, палачу и его близким.

Совершивший преступление не есть навек отверженный от общества. Он может вернуться в общество. Для этого в первую оче­редь необходимо раскаяние, изменение образа мыслей и образа жизни. Пример этого — старец Зосима, совершивший, правда, не преступления, а проступки. Он сумел перейти с пути неправедно­го на путь праведный. Раскаяние, кажется, наступит и у Родиона Раскольникова. Для перерождения человека кроме внутренних условий необходимы и внешние — умение со стороны других лю­дей понять и простить оступившегося. Очень много невзгод в че­ловечестве именно от неумения и нежелания понять и простить. Эта мысль очень четко проведена в «Униженных и оскорбленных».

Детективность, уголовность сюжета предполагает наличие доносов и доносчиков. Доносительство за рубежом раскрыто в «Зим­них заметках...». На родине — в «Записках из Мертвого дома» выведен некий А — в, острожный доносчик. «Преступление и наказание» — здесь грозит доносом Лужин. Пригрозив, уходит. Ку­да — неизвестно. Видимо, не туда, где ждут доносов. Но в нуж­ном случае Лужин вполне способен на донос. Возможно, был до­носчиком Фердыщенко. Но вопрос об этом открыт, как и вопро­сы о большинстве доносчиков, делающих свое дело в тайне. В «Бесах» к доносам причастны Петруша, Лебядкин и, возможно, Липутин. В «Подростке» глаза разных ламбертов, альфонсинок, анн андреевных, настасий егоровных направлены во все возмож­ные щели. Это бытовые доносчики. Есть и политические — донос князя Сергея Сокольского.

Детективность со всеми ее атрибутами есть особенность послесибирских романов Достоевского.

Другая особенность романов — их документальное начало. «Записки из Мертвого дома» строго документальны. Автор здесь даже не меняет некоторых фамилий, а лишь сокращает их (А — в, Б-кий, М-кий и т. п.). В «Униженных и оскорбленных» линия Ива­на Петровича во многом автобиографична. «Зимние заметки...» вообще без вымысла. На фактической основе — показ крокодила за деньги — создан фантастический рассказ «Крокодил». Рулетка и ее нравы, изображенные в «Игроке», — из опыта самого авто­ра. В «Идиоте» многое из своего автор отдает героям: и ощуще­ние перед смертной казнью и свою тяжелую болезнь. В «Бесах» вся линия Петра Верховенского документальна. Кроме того, в тексте романа названы имена многих известных деятелей России (Грановский, Герцен, Белинский, Чаадаев). Афера Стебелькова в «Подростке» — из газет. Осуждение невиновного в «Братьях Карамазовых» тоже не выдумано. Художник создавал, конечно, свой мир образов, а не просто копировал действительность. Но всегда на нее опирался.

Характерен для произведений Достоевского тон интриг и зага­док. Постоянно встречаются какие-то недоговоренности, намеки. Много здесь неожиданностей, слово «вдруг» — одно из наиболее часто употребляемых.

Особенностью является и чрезмерное уплотнение времени. Уплотнение до невероятности. Основное время действия в рома­нах, как правило, несколько дней. Редко — месяцев. Каждый день уплотнен. Например, вся первая часть «Идиота» — это один день. А сколько там событий: от приезда в Петербург Мышкина и до отъезда Настасьи Филипповны с Рогожиным.

Герои Достоевского обычно молоды, основные герои часто — до тридцати лет.

Большую нагрузку в характеристике героя несет его портрет. В портрете, как правило, отражается какой-то штрих, сбивающий что-то существенное в образе. Таково замечание о невинно-на­хальном взгляде Бурдовского. Герой действительно оказался по сути дела не нахалом. Его нахальное поведение — от заблужде­ния. Таково замечание о беспрерывно подмигивающих глазах Фердыщенко. Образ, намеченный ранее, этим штрихом сбит. Фердыщенко оказался глубже, он — ироник.

– — Очень большую нагрузку в произведениях Достоевского несут сны. Через них происходит более углубленное познание и само­познание героев.

Важную роль в характеристике героев играет их язык. Инте­ресен язык каторжников. Он свободен от «словечек», суров и скуп. Арестантам не чужд юмор, но это юмор мрачноватый. Даже ми­молетная радость по поводу какого-либо благополучия мгновен­но охлаждается обнажением призрачности этого благополучия. Вот характерный разговор:

« — А ты чем торговал?

— А по разным качествам и мы происходили. Вот тогда-тог братцы, и получил я первые двести...

— Неушто рублей! — подхватил один любопытный, даже вздрогнув, услышав про такие деньги.

— Нет, милый человек, не рублей, а палок» [4, 71].

Причем этот язык не сочинен автором. Он в основном списан с натуры. Достаточно сравнить «Записки...» с «Сибирской тетрадью», и мы увидим, как полно использовал Достоевский свои наблюдения за языком каторжных.

Интересен язык Федора Карамазова. В нем появляются, как и в досибирских произведениях, не слова, а «словечки». Но это не повторение языка Макара Девушкина. У Макара «словечки» — с оттенком сентиментальности. У Федора Павловича — с оттенком чего-то низкого, пошлого: делишки, городишко, купчишка, компаньишка. Все — соответственно сути героя.

Сбит с грамматических правил язык Кириллова.

Редкое, скупое описание природы всегда соответствует ду­шевному настрою человека. Так, «мокрый снег» очень точно соче­тается с настроем парадоксалиста. В «Игроке» природа почти не замечена. Не до нее. Вся природа — возле рулетки. Здесь герои отмахиваются от приглашения выехать на природу. Да и при­глашают-то не от любви к природе, а чтоб просто отвлечь от про­игрыша, предотвратить его.

Бедна природа в «Преступлении и наказании». Известно только, что действие началось вечером жаркого июля и кончилось тоже вечером жаркого июля. Но главный герой, сообразно своему на­строению, не любит тепла и света. Он говорит, что любит погоду ненастную и на ее фоне уличное пение: «...я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непре­менно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и боль­ные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем пря­мо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают...» [6, 121]. Шарманка, сырость, темнота, осень, лица больные и бледные, мокрый снег. Любить такое можно только при самом мрачном умонастроении. Таково оно у Раскольникова и есть. А «мокрый снег» сближает его с героем «Записок из подполья».

Мало природы в «Идиоте». Лишь упоминание о местах в Швейцарии, о павловских деревьях, которые видит безнадежно больной Ипполит. И снова что-то мрачное: «Все еще продолжа­лась оттепель; унылый, теплый, гнилой ветер свистал по улицам, экипажи шлепали в грязи...» [8, 108]. «Мокро, сыро, ветрено» при дуэли Ставрогина с Гагановым. Убийство Шатова совершается в «суровый осенний вечер» в «мрачном месте». Примеры подобного можно было бы привести и из других романов. Везде одно и то же: природы мало, ее красота как бы не замечается.